Лена Тэсс – Измена. Ложь, боль и слёзы (страница 29)
- Поехали. Пожалуйста, скорее поехали и повтори, что тебе сказали - шепчу и сжимаю холоднющие руки в кулак.
- Владу делают операцию, у него внутреннее кровотечение, пока никаких прогнозов не дают, - проговаривает Масловский. - Тимофей сломал руку и у него ушиб грудной клетки, сотрясение, но меня уверили, что оперативного вмешательства не требуется. Наложат гипс и несколько дней подержат под наблюдением.
- Какую?
- Что какую?
- Какая рука у него сломана?
- Левая. При аварии твой муж в последний момент повернул руль вправо, принял удар на себя.
Не могу восхититься таким поступком Соколова. Благодарна за то, что постарался оградить сына от лобового столкновения, но все еще злюсь, потому что уверена что авария - это его небрежность.
И все же смерти не желаю.
Мы добираемся до больницы минут за пятнадцать. Я снова и снова прошу Гордея повторить то, что он знает, а тот терпеливо отвечает на мои вопросы, воспроизводит детали, которые ему передали коллеги и знакомые. Переключаюсь на совсем другую тему, спрашиваю про Алису.
- Она в порядке, чудесно провела время в лагере и рассказывала о том, что ей не терпиться возобновить уроки с тобой. Она… скучала по тебе.
- Я надеюсь, что она не будет меня ненавидеть за то, что я вот так выдернула тебя вечером и..
- Она знает, что у меня ненормированный рабочий день, что меня постоянно дергают то на сборы, то из-за травм спортсменов. Когда была жива ее мама это все не так бросалось в глаза, потом мы с Алисой остались одни, но моя работа никуда не делась и мне пришлось делегировать некоторые обязанности, - выдохнул он, а я замерла. Мы еще никогда не обсуждали его бывшую жену. Мы никогда не разговаривали ни о маме Алисы, ни о том, что с ней случилось. - Как хороший отец мне должно быть стоило притормозить и больше общаться с дочкой, но все что было с ней связано - все напоминало о жене.
- Было тяжело?
Глупый вопрос. Конечно ему было тяжело. Но я не собираюсь его за это осуждать.
- Было странно. Пусто и горько. Я не мог слушать как она играет. Алиса просила научить ее, как мама, а я бегал от ребенка, словно ошпаренный. Потом нанимал учителей, но она всех доводила до исступления и те уходили с криком или скандалами. Пока я не нашел тебя.
Последнее Гордей сказал, когда его машина уже затормозила на парковке больницы. Лобовое стекло освещалось сине-красным светом маячков скорых. Масловский выглядел немного подавлено.
Не каждый день он вел такие разговоры. Возможно вообще никогда.
- Спасибо, что рассказал мне.
Он улыбнулся и отстегнул ремень безопасности.
- Пошли, узнаем как себя чувствует Тим, а все остальное подождет.
- Пошли.
Возможно и я никогда не вела таких разговоров. И никогда не чувствовала себя так надежно и спокойно, как рядом с ним.
Глава 24
Мне казалось, что ночью в больнице должно быть тихо. Темные коридоры, сонные медсестры на постах, врачи, которые если не залипают на видосики в телефоне, тоже тихо посапывают в дежурках.
Что всё и все замирают в ожидании когда наступит утро, пациенты потянутся на прием, осмотры и процедуры, когда одни врачи уйдут домой, а другие выйдут на свою смену, будут совершать обходы и назначать анализы, после оценки состояния пациентов. Болтать с ними о произошедшем за ночь, радовать, хмуриться, просто пытаться не заснуть на ходу.
Именно так запечатлелись в моей памяти те два раза, что я оставалась в своей жизни в стационаре.
Первый случился в раннем детстве, когда меня четырех или пяти лет девчушку привели в детское хирургическое отделение на удаление паховой грыжи. Слов таких умных я не знала, но мне сказали, что все будет хорошо, поэтому не особенно волновалась. Кормили вкусно, кашей и свежим белым хлебом, давали поиграть с бинтами и ватой, а потом подышать в волшубную маску. А еще я подружилась с соседкой по палате. Имя уже стерлось из памяти, но я точно помню, что ей делали операцию на глазах и прямо передо мной, потому что белая марлевая повязка закрадывалась почти половину детского личика. Мама приносила ей фрукты и конфеты - десять дней пролетели идеально и даже швы снимать оказалось совсем не больно.
Второй раз в больницу я попала когда рожала Тимофея. Но это нельзя считать стационаром, просто послеродовое содержание, четыре дня и на волю. Да - бессонные и нервные, да врачи уже не были такими приветливыми как в детстве, но все они сделали так, что Тимофей родился, был здоров и вел себя как типичный младенец в первые дни после рождения. Так что никаких претензий и к этому опыту не было.
И в первый и во второй раз больницы казались такими мирными.
А сейчас… сейчас здесь творился ад.
За порогом неотложки мимо нас пронеслась каталка и едва-едва не переехала мне ногу. Мужчины, которые ее толкали - санитары или медбратья - посмотрели на меня как на таракана, которого стоит либо раздавить либо лучше свалить с их пути. Они были взмылены, неосторожны и злы. Вероятно устали.
Кто-то кричал и просил вызвать Карла Олеговича на срочный осмотр рваной раны после укуса собаки. Ребенок истекал кровью и плакал. Его крики были слышны через все помещение.
- Мальчику шесть, ради бога! - Чеканила женщина, которая непрерывно не выпускала из рук две или три трубки постоянно кому-то звоня и осуществляя контроль за всем, что происходило в ее поле зрения. Если конечно “это” можно было держать под контролем. - Пусть этот старый хряк поднимет свою жирную тушу. Его смены это сраное наказание!
Кто-то плакал. Тяжело, завывая, навзрыд. Это не я, а две женщины, крепко держащие друг друга за руки. Одной лет семьдесят, второй возможно чуть больше сорока. Мама и дочка. О ком они горевали? За кого просили Бога?
Тяжело сглатываю и ищу опору. Масловский берет меня за запястье и отводит в сторону, через белую пластиковую дверь, в длинный словно кишка коридор. Когда она закрывается становится заметно тише. Звуки почти пропали, как будто я оказалась в вакууме.
- Прости, тут не всегда так… Хотя нет, - он вздыхает, - почти всегда. Это травматология и неотложка. Центральная окружная, сюда везут самых тяжелых.
Его слова бьют больно. Я холодею от шока.
- Но ты говорил, что с Тимофеем все хорошо, - кажется к последнему слову мой голос садится и я сама готова упасть. Но сначала ругаться и бить Гордея за то, что обманул меня.
Самые тяжелые. Самые страшные.
За секунду сводящие с ума мысли выбивают из колеи.
- Да я не это… Черт, пошли уже, - ведет дальше, но недолго.
Мы проходит мимо двух или трех дверей, пока я умираю, умираю и снова умираю, осознавая, что сейчас он скажет мне правду. Скажет что с моим ребенком не все в порядке. Что случилось что-то очень плохое и непоправимое. Что я…
- Мама! - свист в осипшем голосе не обманул.
Это Тим, мой мальчик.
Живой.
Выдохнула из себя весь страх и подняла голову. Сидит переодетый в больничную пижаму, которая ему длинная до самых щиколоток. Левая рука в гипсе. На щеке несколько царапин, губы искусаны, глаз оплыл синяком, да таким, каких еще после тренировок не было.
Но он жив, дышит, разговаривает и… помнит меня.
В следующую секунду кинулась ему навстречу.
И плакала. Снова плакала, но уже от счастья.
***
Ночь я провела в больнице с Тимом. Нам выделили отдельную палату - Гордей позаботился об этом.
Я была очень благодарна ему за то, что он не стал уговаривать меня уехать, оставив сына одного или не стал предлагать вовсе забрать его домой. Мне хотелось, чтобы ночью, в случае если Тимофею станет плохо можно было обратиться к специалистам, а не вызывать скорую и ждать пока они приедут.
- Я заеду к вам утром.
- Хорошо.
- Постарайся поспать.
- Ладно.
Масловский смотрит на меня внимательно и словно читая мои мысли, произносит.
- Думаешь про его отца?
Хмурюсь, но он прав - думаю.
Влад ужасный изменщик, скверный муж, вероятно не чистый на руку бизнесмен, но он всегда старался быть хорошим отцом нашему сыну. Да, у него не всегда получалось, но все же я не желала ему смерти.
Тем более я не хотела, чтобы в этот момент Тим был с ним рядом. Это может навсегда изменить его.
- Я не желаю ему плохого. Просто хочу чтобы наши пути разошлись в разные стороны, а из точек соприкосновения остался только сын.
- Понятно.
И в этом слове едва можно было бы уловить реальное понимание, но у меня не было сил и желания разбираться в нюансах и контекстах.
Я подалась вперед, обняла его так крепко, сколько у меня сейчас было сил. Знала, что нужно поблагодарить лучше и сделаю это, когда станет уместно.