Лена Лорен – (не) Родная дочурка для мэра (страница 28)

Спустившись с лестницы, я не спеша шагаю вдоль первого ряда и приближаюсь к трибуне на максимально близкое расстояние.

Вот сейчас Старовойтов слегка замешкался.

Сгорбившись, он торопливо распечатывает конверт.

Я встаю напротив и складываю руки на груди. Всё тело пружинит, сжимается каждая мышца. И теперь этот конверт мельтешит у меня перед глазами.

Сомнений, что он действительно сделал тест ДНК, у меня нет. Этот проныра и не на такое горазд.

Но как же злость бурлит внутри, пузырится в моих венах, обостряя рефлексы и ослабляя контроль над собой. Я не просто зол на этого чрезвычайно инициативного человека. Я готов стереть его в порошок. Руки так и просятся пригвоздить его к стене. Да хотя бы просто зарядить ему профилактический подзатыльник. На глазах у всех присутствующих. Просто за то, что он посмел вторгнуться в мою личную жизнь и выставить меня в дурном свете, тогда как на самом клейма негде ставить.

— Что, гражданин Никольский, не ожидали такого поворота? И куда же подевались ваши самоуверенность и вера в победу? — наигранно смеется старик, навалившись грудью на трибуну.

— Если вы думали, что своим выступлением сможете меня запугать и заставить сложить свои полномочия, то вы крупно ошибаетесь. Не стоит забывать, что у вас у самого рыльце в пушку, — отвечаю я с намеком не тоньше бревна, убирая руки в карманы брюк, на что Старовойтов оскаливается недобро.

— Помолчали бы лучше. Ваша победа только что растворилась в воздухе, как и ваш авторитет. Все запомнят вас, как самого жалкого и недостойного кандидата за всё время существования мэрии!

Некоторое время я молчу, держу себя на привязи, а внутри меня всё громыхает, надрывается и безумствует.

— А мы еще посмотрим, кого из нас запомнят таким, — наконец отвечаю хладнокровно, глядя на него в упор и представляя себе, как его заковывают в наручники.

Ни о чем я не жалею. Хотя нет. Всё же жалею о том, что подставил Нату. Всего бы этого не случилось, если бы я просто приютил их у себя и отпустил, когда они того захотят.

Но нет же.

Повелся на чувства, которыми просто не мог правильно управлять. Ну не мог я отпустить их. Всё мое нутро препятствовало этому. Отсюда и появилась идея с фикцией сроком на месяц.

Повел себя как эгоист, и я этого не скрываю, но я не мог позволить им вернуться к Степану. Не мог дать уйти в никуда. Я пообещал Глафире Никитичне, что не допущу этого. Я дал ей свое мужское слово, и она меня услышала. Она поверила мне.

А вот Ната мою помощь ни за что бы не приняла, не говоря уже о том, если бы я заговорил с ней о своих чувствах. Она бы их отвергла. Гордая потому что и недоверчивая, но совсем не там, где это реально необходимо.

И тогда всё… Не видать мне больше ни Наташи, ни Катеньки…

А что мне еще оставалось делать?

Я просто импровизировал, желая как можно больше времени провести с ними. Желая сблизиться с ними и доказать, что мне можно доверять.

И вроде бы всё шло как по маслу. Я чувствовал, что Ната начала оттаивать по отношению ко мне, а теперь вот сбываются ее самые худшие опасения. О ней поползли слухи. И только я в этом виноват…

Но ничего. Всё это поправимо, если всю вину я возьму на себя. Разоблачу себя, извратив все факты. Прямо здесь и сейчас. Но бросить тень на честное имя Наты никому не позволю.

Я решительно разворачиваюсь лицом к трибунам, за которыми сидят депутаты и члены избирательной комиссии, в частности. Ощущая на себе десятки осуждающих взглядов, набираю в легкие побольше воздуха.

— Господа, я понимаю степень вашего негодования, — спокойно обращаюсь к притихшей публике. — Услышать нечто подобное о человеке, за которого в будущем вы планировали отдать свои голоса, крайне неприятно. Но я могу вам всё объяснить…

Меж тем за моей спиной раздается фальшивое покашливание, сопровождающееся шуршанием бумаги.

— Объясняться будете позже, Богдан Ларионович! А пока слово вам никто не давал! — пресекает меня Старовойтов, громко говоря в микрофон. — А сейчас вернемся к тем самым доказательствам, о которых я вам говорил, — как ни в чем не бывало, он прочищает горло и разворачивает лист, зачитывая с него: — Для сравнения профилей ДНК были использованы образцы Никольского Богдана Ларионовича и его так называемой дочери Кати, — его глаза опускаются в самый низ листа, я напрягаюсь всем телом до предела, задерживаю дыхание. — Что и требовалось доказать! Исходя из результатов, вероятность отцовства составляет девяносто дев-в-вять, запятая девять, девять, дев…ять…. — Старовойтов булькает под возбужденный гудеж из зала, с выпученными глазенками чертыхается и снова вчитывается в листок. — Что? Ничего не понимаю… Этого просто не может быть!

И всё. Мужчины начинают выскакивать со своих мест. Доказательства Старовойтова становятся им более не интересны.

— Николай Васильевич, и вы ради этого созвали нас в такую рань? Вам самому не смешно? — спрашивает насмешливо Владимир Маркелович, а затем протягивает мне пятерню, которую я пожимаю чисто на автопилоте. — Поздравляю, Богдан Ларионович. Если у кого-то и имелись сомнения в вашей кандидатуре, сегодня они окончательно отпали.

Я в ступоре. Стою, подобно истукану, и не могу поверить в услышанное… Могу лишь кивать всем, а публика тем временем уже откровенно смеется над побледневшим Старовойтовым, который мечется возле трибуны, как в задницу ужаленный.

— Позорник вы, Николай Васильевич! — действующий мэр берет слово, укоризненно качая головой. — Даже тут умудрились опростоволоситься. Посмели оболгать и опорочить репутацию Богдана Ларионовича при всем честном народе! Да как вам не стыдно?

Старовойтов пыхтит, хватает раз за разом ртом воздух. Взяв салфетку с трибуны, он нервно промокает пот со лба.

— Да я… да он… Должно быть…. это какая-то ошибка. Мне предоставили неверные результаты! Меня обманули! Снова! Девчонка не его дочь! Нужно сейчас же в этом разобраться! — растерянно выдает Старовойтов, едва ли не скатившись под трибуну, а потом он переводит на меня ожесточенный взгляд и как рявкнет: — Это всё он! Он подделал данные! Не верьте ему! Я должен выиграть выборы! Только я! Никто другой не может заступить на пост мэра! Я столько лет ждал этого!

По-прежнему стою столбом, боясь шелохнуться. Боковым зрением вижу, как листок, который прежде находился в руках Старовойтова, теперь падает точно к моим ногам.

Поднимаю его с пола и читаю заветную фразу — «отцовство полностью доказано».

Дальше всё как в тумане. Кто-то подходит ко мне со словами извинений, кто-то осмеливается поздравить меня с досрочной победой, а мне ничего из этого не нужно. Для меня больше не существует ничего: ни людей, ни зала, ни выборов, ни навалившихся проблем. Ничего, кроме Наты и Кати. Моей Наты и моей Кати…

Глава 27

Наташа

— Мам, а можно мне губки накрасить твоей помадой? — дочурка тянется за моей косметичкой, пока я расплетаю ей косички.

Катюша сегодня захотела сделать себе кудряшки, а поскольку утюжком для волос мы пока еще не обзавелись, пришлось действовать по старинке и заплетать ей на ночь косы. А вот что насчет косметики в таком возрасте, так я категорически против.

— Катён, она же красная, тебе такой цвет не подойдет, — мягко отказываю я и беру со столика расческу, аккуратно прохожусь ею по волнистой шевелюре. — Давай лучше гигиеничкой увлажним твои губки и всё?

— А реснички тогда можно накрасить?

— Если хочешь быть похожей на панду, почему бы и нет, — прыскаю со смеху, на что дочка хмурится.

— Почему сразу на панду?

— Глаза тереть начнешь, и тушь размажется по всему лицу. А потом знаешь, какие круги черные будут, замучаешься смывать, уж поверь моему опыту, — намеренно я преувеличиваю.

И, судя по тому, как она отшатывается от косметички, мне удается отбить у нее всякое желание краситься маминой косметикой.

— Ладно, — вздыхает Катя тяжко и выпячивает свои губки. — Гигиеничка, так гигиеничка.

Только подношу помаду к ее губам, как вдруг с первого этажа раздается хлопок входной двери, а затем по всему дому разносится громкое:

— На-а-а-та, Ка-а-а-тя! Я дома-а-а-а-а!

— Ура! Дядя Богдан вернулся! — дочка радостно подпрыгивает на месте, услышав голос своего любимчика.

Да, да, именно любимчика. Она сегодня сама мне в этом призналась. Я чуть было тоже не созналась в ответ, но всё же смогла себя сдержать. Незачем Кате знать, что у меня зарождаются чувства к другому мужчине.

— Ау, девчонки! Вы у себя? — дозывается нас Богдан, шаги его приближаются, энергичные, словно он бежит вверх по лестнице вприпрыжку.

Резко перевожу взволнованный взгляд на зеркало, и тут мое сердце начинает выстукивать лихую чечетку.

— Да, мы здесь! — выкрикивает Катюша, выдавая наше местоположение, приоткрывает дверь, а я тем временем суматошно ношусь по всему периметру и ищу халат, который, как назло, куда-то запропастился.

— Черт, — ругаюсь я впопыхах, надеясь, что Богдан не залетит сюда без приглашения.

Я хоть и накрасилась, и прическу себе сделала, но приодеться еще не успела. С самого утра хожу по дому, обмотанная в банное полотенце.

Нет, я, конечно, рассчитывала на его скорое возвращение, но не думала, что Богдан вернется со своего заседания уже через пару часов… Пару часов, за которые я, надо признать, успела по нему соскучиться… Как женщина может соскучиться по мужчине, о котором думает чаще, чем следовало бы…