Лена Харт – Одержимость (страница 55)
— Ты следил за мной? В тот вечер… после?
— Что? — Глаза Глеба сужаются. Он отшатывается. Выглядит оскорблённым. — Нет. Очевидно, тебе нужно было пространство. Почему ты спрашиваешь?
Этот мужчина либо лучший лжец на свете, либо говорит правду.
Но как это может быть? Мог ли он подобрать брелок и не знать, кому он принадлежит? Если он нашёл его на улице в тот день, когда мы столкнулись, зачем его оставил?
И все знают цвета хоккейной команды НеваСталь…
Мои мысли прерывает голос. Знакомый женский голос.
— Марина?
Поворачиваюсь и вижу стоящую там Карину. Рядом с ней её муж Артём.
У меня отвисает челюсть.
— Карина…
Она обнимает меня крепко.
— Я так и думала, что это ты.
Артём кивает с грустной улыбкой.
— Привет, Мара.
После приветствий они оба смотрят на Глеба. У меня нет выбора, кроме как представить его — лучшему другу человека, который убил его жену. Мой мир внезапно съёживается так сильно, что мне кажется, я задыхаюсь.
— Это Глеб. — Я не объясняю, кто он, и не называю его фамилию. Чем меньше сказано, тем лучше. — Глеб, это Карина и Артём.
Артём Ковтун даже более известен, чем был Андрей. Любой, кто смотрел хоккейный матч
— Приятно познакомиться.
— Я всё собиралась тебе позвонить, — говорит Карина. — Сходить на обед. Но третий ребёнок доконал меня. Я редко куда выбираюсь в последнее время. Даже на половину хоккейных матчей в этом сезоне не ходила.
Мои глаза метнулись к Глебу при упоминании хоккея. Снова он выглядит невозмутимым. Мне кажется, моя голова сейчас взорвётся, пытаясь понять этого человека. К счастью, входит ещё одна пара — люди, с которыми Карина и Артём должны ужинать — так что я пользуюсь моментом и прощаюсь.
Карина обещает позвонить.
Вероятно, она позвонит, но я не возьму трубку и никогда не перезвоню.
Да какая разница.
И снова только я и Глеб. Моё сердце колотится, в висках стучит, и… я понимаю, что не могу этого выдержать.
Не могу больше играть в эту игру. Не могу быть ни кошкой, ни мышью.
Я просто хочу домой.
Думаю о том, чтобы убежать, но я бегу уже слишком долго. Поэтому встаю и смотрю на мужчину рядом со мной.
— Всё кончено, Глеб.
Он морщится.
— Ты уходишь?
Киваю и просто выхожу за дверь. На этот раз не оглядываясь.
Глава 35
Раньше, до всего этого, я любила конец рабочего дня. Любила приводить в порядок свои записи, позволяя своим пациентам вновь пройти сквозь моё сознание, как будто перелистываю страницы их судеб, вспоминая каждую деталь, как я старалась им помочь, или мучительно пытаясь найти новые слова, новые подходы, чтобы помочь им справиться с тем, что их гложет.
Сегодня, когда потягиваю якобы успокаивающий ромашковый чай, глядя, как за окном сгущаются московские сумерки, мой взгляд невольно скользит к окну, выискивая что-то на тротуаре перед моим офисом.
— Есть сообщения? — окликаю Софу, стараясь придать голосу уверенности, которой я сейчас не чувствую и в помине.
На этой неделе у меня была дюжина сообщений. Восемь из них — от Глеба. И он не остановился на звонках. Он присылал электронные письма, заполняя мой почтовый ящик словами:
Взрослыми.
«Взрослые» подразумевает, что мы зрелые. Что мы можем вести нормальный, адекватный разговор.
Но это невозможно.
Он лжёт мне.
Вероятно, и себе тоже. Потому что он знает, кто я. Он знает, кем был
Делаю судорожный, прерывистый вдох, словно лёгкие наполнились льдом, и плотнее кутаюсь в кардиган, пытаясь отогнать пронизывающий холод. В моём кабинете не холодно — это холод внутри меня. Холодный, липкий ужас, который не отпускает, пока я пытаюсь понять, какую игру он ведёт. Какова его конечная цель. Только об этом я и думала все эти дни, эти бессонные ночи.
Я думала, что я одержима им. Теперь думаю, что это он одержим мной. И это отличие лишает меня дыхания.
— Софа? — снова зову, потому что она не ответила.
— Извини, Марина. Я просто принимала сообщение. — Она торопливо входит, держа два жёлтых листа с неразборчивыми записями. — Одно от господина Соловьёва. Он сказал, что перезванивает тебе и просил соединить немедленно, но ты была с пациентом. — Она поднимает брови, ожидая, что я подтвержу или опровергну, или дам подробности.
Коротко киваю и беру бумагу.
— Спасибо.
— А это от госпожи Нешиной. — Она протягивает другую записку, задерживаясь.
Снова благодарю её и добавляю:
— Можешь идти домой, Софа. Я очень ценю твою помощь.
Отпускаю её.
Отстраняю.
Замуровываю себя в своём одиночестве.
Она слабо улыбается и кивает, поворачивается, чтобы уйти. И на мгновение я надеюсь, что она остановится. Надеюсь, она обернётся и потребует узнать, что происходит с Глебом. Вероятно, она думает, что у нас какой-то странный роман. Хотя я не знаю, в каком мире мужчина звонит в офис женщины и оставляет сообщения её ассистентке снова и снова без остановки.
С шумом выдыхаю.
Если бы подобное случилось с кем-то из моих пациентов, я бы без колебаний поставила диагноз: преследование.
Сталкерство.
Но могу ли я назвать это преследованием? То есть… кто начал преследовать первым?
Прислушиваюсь к звукам, с которыми Софа собирается уходить: скрип открываемого ящика, глухой стук закрываемого. Её сумка, я знаю, теперь висит на плече, лямка врезается в плоть. Вот лёгкий шорох молнии на её куртке, затем шуршание шагов, удаляющихся по коридору.
Я почти останавливаю её. Почти произношу: «Софа, можно с тобой поговорить?» и вываливаю на неё всё, что гложет меня. Потому что мне до отчаянности нужен взгляд кого-то со стороны.
Я схожу с ума?