Лена Харт – Одержимость (страница 4)

— Ну, раньше я ходила гулять, — говорю я, — гуляла долго. В последнее время я делаю это почти каждый день.

— И как это было? Сходила в какое-нибудь интересное место?

— В парк, — отвечаю я. — И я купила кофе.

Останавливаюсь, прежде чем рассказать остальное… где я увидела Глеба Соловьёва второй день подряд и следила за ним ещё час. Возможно, дольше. Настолько долго, что едва успела сюда вовремя.

— Затем я ходила по магазинам, — завершаю я свой день ложью.

— Ой? Покупка продуктов или…? — Илья наклоняет голову, выражая интерес.

— В основном просто разглядывала витрины, — отвечаю я с вынужденной улыбкой.

Ловлю дрожь в ноге и прижимаю руку к колену, чтобы успокоить её.

В одной руке доктор держит ручку, а на коленях — небольшой блокнот в переплёте. Я ещё не видела, чтобы он что-нибудь записывал, в отличие от меня, когда я принимаю пациентов. Я делаю много заметок.

Может он не пишет, потому что знает, что я лгу?

Возможно, врать — не самая лучшая идея. Как и я, он, вероятно, способен распознать ложь. А ведь именно ложь стала причиной того, что я оказалась в этой запутанной ситуации, так ведь?

Меня охватывает тревога, и я задаюсь вопросом:

— То, что я здесь говорю, является конфиденциальной информацией? Я имею в виду, что, безусловно, осведомлена о правилах конфиденциальности между врачом и пациентом. Но нужно ли тебе сообщать детали нашей встречи медкомиссии, раз мои визиты были назначены ими?

Видит Бог, я подписала множество бумаг на слушании, не читая их. Возможно, я утратила право на неприкосновенность частной жизни, как и многие другие права, которые потеряла из-за тебя. Может быть, блокнот, который он держит на коленях, предназначен не столько для записи наших сеансов, сколько для того, чтобы делать заметки о том, о чём ему нужно отчитаться. Может быть…

— То, что сказано в этой комнате, является конфиденциальным, — его голос прерывает мои размышления. — Если ты не будешь приходить на сеансы, мне придется сообщить медицинской комиссии, но всё, что ты мне здесь рассказываешь, будет защищено конфиденциальностью пациента, как и у любого другого пациента, которого мы будем лечить.

Мои руки расслабляются, я делаю глубокий вдох и позволяю себе снова сесть на диван.

— Хорошо, — говорю я, за доли секунды решив, что честность — лучшая политика. По крайней мере, здесь, где эти слова будут звучать только в стенах его кабинета.

— Я отправилась на прогулку, но не стала ходить по магазинам. Я провела весь день, следуя за кем-то.

— Следуя? Ты имеешь в виду, что кто-то шёл впереди тебя? Или ты следила за кем-то без его ведома?

— Без его ведома.

Он кивает, сохраняя бесстрастное лицо, чему мы оба обучены. В последнее время это единственное выражение, которое я ношу, потому что наши эмоции отражаются на лице, а у меня, кажется, их нет.

— Всё в порядке. И за кем ты сегодня следила?

— За мужем погибшей женщины.

Маска доктора Аверина спадает, и его брови расширяются. Ручка, которую он вертит в пальцах, прижимается к блокноту, и он делает несколько записей, прежде чем поднять глаза.

— Расскажи мне больше.

Я долго отвожу взгляд, глядя в окно на покачивающиеся деревья. Когда я наконец говорю, то не смотрю ему в глаза.

— Его зовут Глеб Соловьёв. Он был мужем убитой женщины и отцом убитого ребёнка.

Илья молча обдумывает мои слова. Чувствую, как его взгляд устремляется на моё лицо, но не могу заставить себя встретиться с ним взглядом. По крайней мере, пока.

— Сегодня ты впервые проследила за Глебом Соловьёвым?

Я качаю головой.

— Когда это было в первый раз?

— Вчера.

— И почему ты последовала за ним?

Пожимаю плечами.

— Не знаю. Я увидела его вчера в кофейне. Это был сюрприз, я определённо это не планировала. Он выглядел… счастливым. Я последовала за ним. Думаю, возможно, сегодня я снова решила проследить за ним, чтобы проверить, не было ли это просто маской. Возможно, я застала его в тот особенный момент, когда он только что узнал какие-то хорошие новости. Мне было интересно, вернётся ли он после этого к своему прежнему несчастному существованию.

— И был ли он несчастен? Я имею в виду, в остальное время, когда ты следила за ним?

Снова качаю головой.

— Он казался… нормальным. Но это невозможно.

— Почему нет?

— Как он так может? Как он может быть счастлив после всего, что потерял? Иногда я просыпаюсь в холодном поту, и меня преследует картинка, опубликованная в газете на следующее утро после аварии. Брезент, прикрывающий крохотное тельце. Изображенная Hello Kitty на земле в шаге от него. С чем он должен просыпаться каждый день? Потерять невинного ребёнка и любовь всей своей жизни? Он сделал ей предложение во время пьесы «Сон в летнюю ночь».

Доктор делает новые записи в своём блокноте.

— Если бы мы могли, я бы хотел немного разъяснить ситуацию. Я прочитал твоё дело, которое прислала медицинская комиссия. Но в нём не упоминаются подробности о семьях погибших. Ты знала семью Соловьёвых до аварии?

— Нет, мы никогда не встречались.

— Тогда откуда ты знаешь, как Соловьёв сделал предложение?

Я поднимаю глаза и впервые встречаюсь взглядом с доктором.

— Интернет. Глеб Соловьёв преподает в университете. Он профессор английского языка, специализирующийся на Шекспире. То, как он сделал предложение, отмечено в его биографии. Он называет её своей Джульеттой. Я сидела под деревом, пока он сегодня преподавал уроки, и читала всё, что появлялось в результате поиска. Вот так я провела время, пока ждала.

Илья, не в силах сосредоточиться, переводит взгляд с одного предмета на другой.

— Если вы никогда не встречались, как ты узнала, что это Глеб Соловьёв, когда вчера столкнулась с ним?

— Я уже видела его раньше. В ночь аварии, когда я была в больничном холле. Врач сообщил ему, что его жена и ребёнок погибли. Он рухнул на пол, не в силах сдержать слёз. Воспоминание о его лице — это то, что я никогда не смогу забыть. Хотя вчера вечером, когда я следовала за ним домой, я также проверила имена в почтовых ящиках в вестибюле его здания, просто на всякий случай. Это был он.

— Хорошо, — говорит доктор, — значит, вчера ты случайно увидела Глеба и узнала его. Ты пошла за ним, потому что тебе было любопытно увидеть его улыбку. Правильно?

— Да.

— А что насчёт сегодняшнего дня? Как тебе удалось снова проследить за ним?

— Сегодня рано утром я вернулась к его дому и ждала, пока он выйдет.

— Как рано?

— Разве это имеет значение?

— Нет, — Илья улыбается. — Это не имеет значения, если ты не помнишь. Но если ты всё же вспомнишь, я бы хотел узнать. То есть, если тебе удобно поделиться.

Делаю глубокий вдох и выдыхаю.

— Я вышла из дома в четыре утра и остановился выпить кофе. Вероятно, было около половины пятого, когда я подошла к его дому, чтобы подождать.

Он делает какие-то заметки в блокноте.

— Итак, вчера ты пошла за ним, потому что стала свидетелем того, как Соловьёв проявлял признаки счастья. Ты хотела понять, действительно ли это так, и, кажется, получила ответ. Что ты надеялась узнать, следуя за ним сегодня?

— Я не уверена, — качаю головой. — Думаю, я просто не могу поверить, что он действительно пережил это. Поэтому я вернулась, чтобы поискать трещины в маске, которую он носит.

— Конкретных сроков исцеления не существует. Я уверен, ты знаешь это из опыта своих пациентов. Переживание утраты — это уникальный опыт для каждого человека. Мы все скорбим по-разному.

— Я знаю это, но…

Доктор ожидает, что я продолжу, но я не делаю этого. Я не могу спорить с тем, что он сказал, потому что он прав. По крайней мере, в теории. Все учебники утверждают, что каждый человек исцеляется в своё время.

И всё же в глубине души я знаю, что Глеб Соловьёв не мог двигаться дальше. Частью процесса исцеления от трагедии является принятие, а принятие требует прощения. Но некоторые вещи в жизни просто непростительны.