Лена Харт – Одержимость (страница 36)
— Спасибо, что снова согласилась уделить мне ещё немного времени.
Бороды у Глеба больше нет. Я впервые вижу эти точёные, почти хищные линии его челюсти, чувственную полноту губ. Мне нравилась его лёгкая щетина, эта продуманная небрежность интеллектуала. Но это… это совершенно другой уровень. Другой Глеб. Он замечает, как я на него пялюсь, так что приходится что-то сказать, чтобы сгладить неловкость.
— Прости, — улыбаюсь и неопределённо машу рукой в сторону своего подбородка. — Ты так изменился без бороды. Совсем другой.
Он криво ухмыляется, и в глазах вспыхивают знакомые огоньки.
— Изменился в лучшую сторону или в худшую?
Учитывая, что он так долго скрывал под этой самой бородой такие черты лица, от которых любой скульптор прослезился бы от зависти, и губы, за которые женщины, не задумываясь, готовы были бы выложить целое состояние, я определённо предпочитаю видеть его таким. Тем не менее, выбираю объективный ответ:
— Тебе идёт и так, и так. Ты в любом образе убедителен.
— Очень уклончивый ответ, Марина. Примерно так я бы ответил женщине, спроси она меня, какое платье ей идёт больше.
— Ну, полагаю, без бороды я лучше вижу твоё лицо. Твоя мимика становится более явной, а это помогает мне лучше понимать твои чувства, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, профессионально. — Так что, с профессиональной точки зрения, я голосую за отсутствие бороды.
— Ох, — он усмехается, и в его глазах пляшут уже не просто огоньки, а целые чертята. — Тогда мне лучше снова её отрастить, если ты собираешься так легко читать мои чувства.
Улыбаюсь в ответ. Сегодня он в каком-то особенно игривом настроении. Даже, я бы сказала, на грани флирта. Любопытно, с чего бы это.
Кладу руки на закрытый блокнот у себя на коленях. Мой верный щит, моя профессиональная броня.
— Итак, как твои дела со времени нашей последней сессии? Что-нибудь новое произошло?
Глеб опускает взгляд на свои ботинки, словно внезапно обнаружив в них нечто крайне занимательное.
— Немного неловко об этом говорить, но да, кое-что произошло. — Он поднимает на меня глаза с застенчивой, почти мальчишеской улыбкой, читает явное замешательство на моём лице и тихо смеётся. — Кажется, ко мне вернулось… сексуальное влечение.
С трудом сглатываю комок неожиданной, обжигающей ревности, колючим ежом подступивший к горлу. Неужели?..
— Понятно. Значит, ты с кем-то познакомился?
— Нет, я просто хотел сказать… ну, прошло очень много времени с тех пор, как я вообще хотел какого-либо удовольствия. — Глеб поднимает руку и слегка шевелит пальцами, словно демонстрируя их мне. — Даже… самоудовлетворения.
Ох. Вот как!..
Ревность, ещё секунду назад обжигавшая грудь едким пламенем, сменяется чем-то другим. Совершенно, совершенно другим.
Этот мужчина.
Эта его рука.
Внезапно в кабинете становится невыносимо душно, будто кто-то выключил кондиционер и запечатал окна.
Слава богу, я не из тех, кто легко краснеет, иначе сейчас бы пылала, как московский закат в ясный июльский вечер.
Откашливаюсь, отчаянно пытаясь вернуть профессиональное самообладание, которое, кажется, дало трещину.
— Что ж, сексуальная депривация как форма самонаказания — довольно распространённое явление в психологии. Ты ранее говорил, что испытывал чувство вины, когда ходил на свидание, что тебе казалось неправильным быть с другой женщиной, потому что ты всё ещё чувствовал себя женатым.
— Что само по себе полный бред, — Глеб резко качает головой, и улыбка исчезает с его лица. — Прости. За выражение. Но для меня это какая-то дичь — чувствовать подобное, когда наша сексуальная жизнь уже давно практически сошла на нет.
Ёрзаю на стуле и демонстративно открываю блокнот, находя в этом простом жесте спасительную формальность.
— Давай поговорим об этом. Ты упоминал, что твоя жена тебе изменяла. Это произошло задолго до её смерти?
Глеб усмехается, но в этой усмешке нет и тени веселья, лишь горечь.
— О какой из измен мы говорим, Марина?
У меня сжимается сердце. Холод, неприятный и липкий, пробегает по спине.
— Ох. Я… я не знала, что их было несколько.
Он отворачивается, глядя куда-то в сторону окна, за которым серый, типично московский день едва пробивается сквозь плотные шторы моего кабинета.
— Почему люди изменяют, доктор Макарова?
— Это очень объёмный вопрос, Глеб. И на него существует множество ответов.
— Расскажи мне некоторые из них. Ответы, я имею в виду.
Мы долго говорим о возможных причинах, по которым люди изменяют: проблемы с принятием обязательств, месть как способ причинить боль партнёру, эмоциональная отстранённость и пропасть между супругами, неудовлетворённые потребности — как физические, так и душевные, — низкая самооценка, даже просто угасшая любовь, когда люди становятся чужими. Перечисляю варианты, как по учебнику психиатрии, стараясь сохранять профессиональную отстранённость, хотя каждая причина отзывается во мне каким-то смутным, тревожным эхом, заставляя задуматься о собственных демонах. Когда в нашем разговоре наступает пауза, снова складываю руки на коленях.
— Что-нибудь из того, что мы обсудили, кажется тебе тем ответом, который ты ищешь?
— На самом деле, даже несколько, — он вздыхает и грустно улыбается. Эта улыбка совершенно не похожа на ту, что была в начале сеанса — игривую и дразнящую. — Но можем ли мы вернуться к этой… сексуальной депривации, о которой ты упомянула? То есть, это могло произойти и ненамеренно, неосознанно?
Качаю головой.
— Разумеется. Мы многое делаем с собой бессознательно, в качестве наказания: самосаботаж, прокрастинация, отчуждение от других. Существует множество различных видов депривации, которые могут быть актами самонаказания. Чем строже мы себя дисциплинируем, тем больше можем облегчить любое чувство вины, которое испытываем.
— Прошло почти два года. Я бы сказал, моё наказание было довольно суровым.
Сочувственно улыбаюсь и делаю короткую пометку в блокноте.
— Если я, ну, знаешь, снова… позабочусь о себе сам, — продолжает он, и лёгкий, едва заметный румянец трогает его высокие скулы, — значит ли это, что моё наказание окончено? Что я не буду чувствовать себя полным дерьмом в следующий раз, когда женщина недвусмысленно намекнёт, что я мог бы остаться на ночь?
— Не думаю, что решение твоего разума ослабить хватку в отношении твоей способности испытывать удовольствие в одиночку — это то же самое, что и разрешение твоей совести на близость с другими женщинами. Это разные уровни принятия, Глеб.
— Но достаточно ли времени прошло? Сколько вообще нужно ждать? Когда можно считать, что ты отбыл свой срок?
— Для таких вещей нет установленных сроков, Глеб. Всё очень индивидуально. Только ты сам знаешь ответ на вопрос, когда будешь готов. И никто другой.
Глеб, кажется, на мгновение задумывается над моими словами. Потом он поднимает глаза, его взгляд встречается с моим — прямой, почти наглый, и такой испытующий, что у меня перехватывает дыхание.
— А как насчёт тебя, Марина? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы, так сказать, снова вернуться в седло после твоего развода?
Выдавливаю слабую, ничего не значащую улыбку.
— Об этом я сообщу тебе как-нибудь в другой раз, Глеб.
Глеб от души смеётся. Его смех заполняет кабинет, такой неожиданно раскатистый, почти мальчишеский.
— Что ж, по крайней мере, приятно знать, что не я один такой… порочный.
Тоже улыбаюсь, но уже более искренне, поддаваясь его внезапному веселью.
— Обделённый, Глеб. А не порочный.
Мой взгляд невольно опускается к его губам. Когда кончик его языка показывается и медленно, дразняще скользит по нижней губе, я чувствую это всем телом. Каждой клеточкой. Везде. Словно разряд тока пронзает меня с головы до пят.
Воздух в кабинете, кажется, потрескивает от невысказанного напряжения, когда мой взгляд снова встречается с его. По крайней мере, для меня. Сердце гулко стучит в рёбра, готовое вырваться наружу. Дыхание становится поверхностным и частым, предательски сбивается.
О, Боже.
Может, это только мне кажется? Может, это лишь игра моего воспалённого воображения? Но я не могу, просто не в силах оторвать от него глаз. И в этот самый момент… раздаётся резкий, оглушительный сигнал таймера.
Не знаю, чего во мне больше — облегчения или сокрушительного разочарования, но этот звук безжалостно разрушает момент. Тот самый момент, в котором, я до сих пор не уверена, была ли я одна в своих ощущениях.
Откашливаюсь, голос звучит немного сдавленно, чужим.
— Что ж, похоже, наше время истекло.