Лена Харт – Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (страница 10)

Тихо, на цыпочках, выхожу из комнаты, прикрывая дверь. Иду к себе, но не ложусь. Сажусь на край кровати, обхватив голову руками.

В груди становится тесно от непривычного чувства, одновременно тёплого и пугающего, которое не имеет ничего общего с простым влечением или похотью. Что-то гораздо более глубокое, чему я даже не могу подобрать названия.

Она вторгается не просто в мой дом. Она вторгается в моё детство. В мою душу. И я не знаю, как её остановить. И, будь я проклят, я не хочу её останавливать.

Ложусь в постель, но ещё долго смотрю в потолок.

Один день. Всего один день.

А ощущение такое, будто вся моя прежняя жизнь была лишь предисловием к этому вторжению.

Глава 5

5

МАРЬЯМ

Острая боль простреливает поясницу, и я просыпаюсь. Открываю глаза, несколько секунд непонимающе смотрю на высокий белый потолок. Не мой.

Рядом раздается тихое сопение. Поворачиваю голову. Амина спит, свернувшись клубочком и вцепившись в своего одноглазого мишку. Ее щеки раскраснелись, ресницы чуть подрагивают, и от этого вида у меня внутри все переворачивается.

Я лежу на надувном матрасе с веселыми жирафами, который за ночь превратился в жалкое, полусдутое подобие лежбища. Мое тело изогнуто под неестественным углом. Похоже, я изобрела новую позу йоги под названием «Привет, остеохондроз».

На мне серая футболка Мурада.

Холодок бежит по спине, окончательно прогоняя сон. Я в его футболке, пропахшей его гелем для душа. Кедр и амбра. Этот запах впитался в ткань, в мою кожу, в волосы. Я всю ночь спала в его запахе. Рядом с его ребенком. В его доме.

Все границы между боссом и подчиненной не просто нарушены. Я стерла их в порошок, развеяла по ветру и втоптала в дорогущий персидский ковер, на котором вчера застыла капля жира от пиццы.

Так, Петрова, соберись.

Осторожно, будто сапер на минном поле, начинаю выбираться из-под одеяла. Матрас издает протяжный скрип, похожий на предсмертный стон умирающего кита. Я замираю. Амина что-то бормочет во сне, но не просыпается. Артур на соседнем матрасе спит так же крепко, раскинув руки и ноги.

Нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Миссия «Эвакуация» объявляется открытой.

На цыпочках, стараясь не дышать, пробираюсь к стулу с моей одеждой. Джинсы и свитер сейчас выглядят как реквизит из другой, упорядоченной жизни.

Мой взгляд останавливается на детях. Теплая волна поднимается в груди, вытесняя утреннюю панику. Колыбельная. Откуда я ее вообще помню?

Память подбрасывает туманный, акварельный набросок. Мне года четыре, мы живем во Владикавказе. Папа-хирург постоянно пропадает в госпитале, мамы уже нет. За мной присматривает баба Фатима, осетинка-соседка, морщинистая, как печеное яблоко, с самыми добрыми глазами на свете. Она напевала мне эту песню, качала на скрипучих коленях и кормила пирогами с сыром. Я почти не помню ее лица, но голос и мелодию, кажется, не забуду никогда.

Кто бы мог подумать, что обрывки чужого языка из детской памяти пригодятся, чтобы успокоить дочь моего циничного, невыносимого босса. У вселенной определенно извращенное чувство юмора.

Быстро переодеваюсь. Я снова Марьям Петрова, личный помощник, а не ночная няня в мужских шортах.

Складываю его футболку и шорты. Пальцы задерживаются на мягкой ткани. Против воли подношу футболку к лицу, вдыхаю едва уловимый его личный запах.

Петрова, ты в своем уме? Нюхаешь вещи босса, как маньячка. Соберись, тряпка!

Резко опускаю руку, кладу аккуратную стопку на край дивана. Глубокий вдох. Выдох.

Самое сложное впереди: бесшумно покинуть квартиру.

Проскальзываю в коридор. Вокруг ни звука, только мерный гул холодильника и тихое тиканье каких-то баснословно дорогих часов. Дверь в спальню Мурада закрыта. Спит. Слава богу. Не представляю, как бы я сейчас смотрела ему в глаза.

На носочках подхожу к входной двери. Медленно, миллиметр за миллиметром, поворачиваю замок. Щелчок раздается оглушительно громко.

Замираю, прислушиваясь.

Из его спальни доносится шорох, потом приглушенный кашель. Пульс срывается вскачь.

Дверь спальни открывается.

О нет. Нет-нет-нет.

Хаджиев выходит без футболки. В одних серых спортивных штанах, сидящих на бедрах преступно низко. Голый торс, рельефный пресс, широкие плечи. Руки, которые явно не только бумаги подписывают.

Я в панике оглядываюсь в поисках укрытия. Гигантская пальма в кадке у стены. Неужели это мой план?

Другого нет.

Ныряю за пальму. Прижимаюсь спиной к стене, и листья щекочут лицо. Один лезет прямо в рот. Закусываю его, чтобы не закричать от абсурдности ситуации.

Мурад идет по коридору босиком. Волосы взъерошены, глаза полузакрыты. Он сонный, еще не проснувшийся. Проходит в двух шагах от моего убежища.

Я не дышу. Застыла, превратившись в глупую статую за пальмой.

Он заходит на кухню. Слышу, как открывается холодильник, льется вода, стакан звякает о столешницу. Тишина.

Господи, что он там делает? Медитирует?

Наконец, шаги. Он возвращается.

Снова проходит мимо. Я скашиваю глаза, пытаясь не смотреть, но все равно смотрю. На его левом плече небольшой, но заметный шрам. Откуда? Он никогда не рассказывал. Хотя почему он вообще должен мне рассказывать о своих шрамах?

Мурад зевает, почесывает затылок и скрывается в спальне. Дверь закрывается.

Стою за пальмой еще добрых тридцать секунд, боясь пошевелиться. Потом медленно высовываюсь. Коридор пуст.

Выдыхаю. Целая жизнь за несколько минут.

Ноги плохо слушаются, я подхожу к двери, максимально тихо ее открываю и выскальзываю на лестничную площадку. Дверь тихо закрывается за спиной.

Свобода.

Прислоняюсь спиной к стене, закрывая глаза. Пульс все еще гремит в ушах. Хорошо, что он меня не заметил. Объяснить, что я делаю в пять утра за пальмой в его квартире, было бы… крайне странно.

Подхожу к лифту, нажимаю кнопку и жду, пока двери откроются, но мысли никак не дают мне покоя. Образ его полуголого тела всплывает перед глазами: рельефный торс, напряжённый пресс, лёгкий шрам, пересекающий плечо, и серые штаны, небрежно сидящие на его бедрах. Каждая деталь будто намертво запечатлелась в памяти, заставляя сердце стучать чуть быстрее.

Петрова, прекрати! Он твой босс. Циничный бабник, меняющий женщин чаще, чем я меняю списки дел в ежедневнике. Ты для него просто эффективный помощник. Воздержание явно не идёт мне на пользу.

Лифт приезжает. Захожу внутрь и вижу в зеркале свое отражение. Растрепанные волосы, круги под глазами, помятый вид. Образцовый ассистент одного из самых успешных рестораторов Москвы.

Утренний воздух приятно холодит разгоряченные щеки. Вызываю такси. Пока жду машину, составляю в голове план.

Первое: душ. Долгий, горячий, чтобы смыть с себя запах его геля и всю неловкость этой ночи.

Второе: кофе. Очень много кофе, иначе я усну на рабочем столе.

Третье: явиться в офис ровно в девять с безупречным видом и непроницаемым лицом, словно ничего не было.

Четвертое: составить список агентств по подбору нянь. Критерии: возраст от шестидесяти пяти, наличие усов и минимум трое внуков. Чтобы у нашего донжуана даже мысли не возникло.

Пятое: найти информацию о частных детских садах и школах рядом с его пентхаусом.

Я должна вернуть ситуацию под свой контроль. Организую ему няню, школу, график. Превращу этот беспорядок в четкую систему. Как всегда. Просто выполню свою работу.

Такси подъезжает, и я ныряю на заднее сиденье.

— Куда? — спрашивает сонный водитель.

Подтверждаю адрес, и машина плавно трогается с места. Откинувшись на мягкое сиденье, прикрываю глаза, чувствуя, как напряжение немного отступает. Всё, что мне нужно, — это упорядочить его жизнь, разложить хаос по полочкам, как ещё одну из множества сложных задач. И я точно знаю: я с этим справлюсь.

Но перед глазами упрямо стоит не список дел, а он, растерянный, в одних спортивных штанах, смотрящий, как я пою колыбельную его дочери. И в его темных глазах на долю секунды промелькнуло выражение, которого я там никогда не видела.

Это выражение пугает меня гораздо больше, чем два внезапно свалившихся на голову ребенка.

И еще больше пугает то, что я пряталась за пальмой, как героиня дешевого ситкома, лишь бы не встретиться с ним взглядом.