Лена Харт – Брак по расчету. Наследник для Айсберга (страница 28)
— Да, отец встретил ее в Валенсии.
Устраиваюсь на высоком стуле, с любопытством наблюдая, как уверенно он двигается по кухне.
— Говоришь по-испански?
—
Господи.
Неужели он во всем должен быть таким идеальным?
— Я не совсем поняла, но звучит очень горячо.
Его тихий смех окутывает меня, заставляя что-то теплое разливаться в груди.
— Я сказал: да, но только когда злюсь или…
Или?
Невольно сжимаю губы.
Он бросает на меня взгляд через плечо.
— Уверен, скоро сама узнаешь.
От его рычащего тона мое сердце пропускает удар.
Что же он не договаривает? И не связано ли это с тем, что воздух в комнате вдруг становится густым и наэлектризованным?
— У вас отличное настроение, господин Князев. Выиграли суд?
Он не отрывается от готовки.
— Я всегда выигрываю, Огонек.
Закатываю глаза.
— Ну разумеется.
Тонкие ароматы чеснока, томатов и перца взрываются на моем языке, когда я пробую первый кусочек картофеля. Кажется, я стону от удовольствия.
— Это просто невероятно.
В ответ Кирилл одаривает меня своей фирменной полуулыбкой.
— Ты во всем так хорош? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.
Он изгибает бровь.
Чувствую, как щеки заливает краска.
— Думаю, тебе придется это выяснить самой, Огонек.
Блин.
Не знаю, как долго еще выдержу этот флирт, прежде чем просто наброшусь на него.
— Я имею в виду, что ты потрясающе готовишь, — спешу добавить.
— Мама учила готовить всех нас, мальчишек. Считала это важным жизненным навыком.
— Она была права. Сколько тебе было, когда она умерла?
На его челюсти дергается мускул.
— Двадцать шесть.
— Мне жаль. Это ужасно — терять родителей.
Он кивает и наполняет наши бокалы вином.
— А тебе было тринадцать, когда убили твоего отца?
В груди тут же сжимается комок вины и застарелой боли.
— Да.
— Это, должно быть, было жестоко.
— Так и было. Яне было всего три, она его толком и не помнит. У меня, по крайней мере, остались воспоминания. Хотя иногда я думаю, что с ними только тяжелее, понимаешь?
— Понимаю.
— Но если бы пришлось выбирать, я бы предпочла помнить и страдать, чем не помнить его вовсе. Мне жаль, что у Яны никогда не будет этих воспоминаний.
Он отпивает вина, глядя на меня поверх бокала.
— Поэтому ты так ее опекаешь?
Вопрос застает меня врасплох.
— Я не считаю, что слишком ее опекаю. Она моя младшая сестра, — отвечаю, понимая, что голос звучит слишком защитно.
Но он задевает за живое. Не хочу сейчас думать о своих запутанных отношениях с семьей. Вообще никогда не хочу.
Его взгляд становится острее.
— Это не критика, Лин. Когда я спросил, почему ты выходишь за меня, одной из причин было то, что тебе не придется беспокоиться о сестре. У меня сложилось впечатление, что ты всегда о ней заботилась, вот и все.
Смотрю в его глубокие карие глаза и поражаюсь тому, как человек, знающий меня всего ничего, понимает меня лучше, чем вся моя семья.
За исключением Тимура.
— Наверное, так и есть. Мама никогда не была нам особенно близка. С нами всегда был отец. А после его смерти она будто сломалась, и Ярослав… — сглатываю. — Думаю, он заменил ей папу, и ту крупицу любви, что у нее осталась, она отдала ему. А мы с Яной большую часть времени были предоставлены сами себе.
Он кивает, его челюсть напрягается.
Интересно, о чем он думает?
— Так что да, наверное, я ее слишком опекаю. Потому что больше некому было ее защитить.
— А кто защищал тебя, Лина?
Хмурюсь.
— Мне не нужна была защита так, как ей. Она была ребенком.
— Тебе было тринадцать. Ты и сама была ребенком.
Его проницательность обезоруживает.
Кажется, он видит меня насквозь.
— Не знаю. Наверное, Тимур, когда был рядом. Мы оба были детьми, но всегда присматривали друг за другом. Его мама — сестра нашего отца, но она никогда особо не участвовала в нашей жизни. Тимур почти жил у нас. Но после смерти папы Ярослав запретил ему приходить. Он его никогда не любил.
Лицо Кирилла мрачнеет.
— Значит, ты потеряла отца и лучшего друга почти одновременно?