Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 80)

— Ты в состоянии помочь мне? — спросил он напрямик.

Я допил кофе и встал.

— Сделай мне копию списка адресов — Лондону они пригодятся, — а я позабочусь, чтобы в Бонне знали, что тобой занимаемся мы. В спецслужбах НАТО есть понятие «неприкасаемый», вот ты им и станешь. Разведка или контрразведка другой натовской страны не сможет заниматься тобой, не поставив нас в известность. Но в Бонне скоро будут в курсе.

— Подожди-ка, Бернд. Я не хотел бы, чтобы Бонн ограничил меня в передвижениях или вскрывал мою почту.

— Не будет ни того, ни другого. «Неприкасаемый» — это у нас самая низкая категория. Очень мала вероятность того, что Бонн заинтересуется тобой и станет что-то предпринимать. Он оставит тебя за нами.

Бидермана явно не устраивала мысль о том, что его репутация окажется подмоченной. Однако он понимал: лучшего в такой ситуации ему не предложат.

— Только не надо меня перевербовывать, — тихо произнес он.

— С чего это ты взял?

— Кто больше даст, тот меня и купит? Нет, я вообще хочу выпутаться из этого дела. Не хочу менять московского хозяина на лондонского…

— Ты смешишь меня, Пауль, — остановил я его. — Ты вправду, что ли, возомнил себя супершпионом? Ты действительно хочешь выпутаться или увязнуть еще глубже?

— Я нуждаюсь в помощи, Бернд.

После краткой паузы я поинтересовался:

— А куда ты спрятал машину?

— Во время отлива здесь можно проехать по самому берегу.

Ну конечно, мне самому следовало бы догадаться! Наступает прилив, и следы колес смывает. Штиннес и его друг тоже попались на этом. Иногда любители тоже могут научить профессионалов кое-каким уловкам.

— Сейчас отлив. Где там у тебя машина? Подбрось меня до деревни, пока там мой «шеви» не начали использовать не по назначению.

— Свитер оставь себе, — сказал Бидерман, — он на тебе хорошо смотрится.

Глава 5

— Muy complicado[14], — сказал Дики.

В этот момент мы продирались сквозь толпу, собиравшуюся два раза в неделю на этой огромной, мощенной булыжником площади Мехико, которая в такие дни превращалась в самый большой рынок города под открытым небом. Я отчитывался перед Дики о своей поездке к Паулю Бидерману. И отчет, и поход на рынок — у Дики это называлось «сочетать приятное с полезным».

— Жуть, как muy complicado, — задумчиво повторил Дики. Он всегда впадал в такую задумчивость, когда не понимал чего-нибудь.

— Очень? Нет, — не согласился я. Я считал историю, рассказанную Бидерманом, обескураживающе простой, слишком простой, но никак не запутанной.

— Бидерман всю ночь прячется в этом чертовом бассейне в обнимку с ружьем? — с подчеркнутой иронией спросил Дики. — Конечно, чего ж тут запутанного? — Он только что перестал обкусывать ноготь на мизинце и теперь изучал его. — Ты мне не сказал, веришь ты в эту галиматью или нет.

Солнце палило нещадно, на востоке громоздились кучевые облака, влажность становилась невыносимой. Мы шли вдоль ряда торговцев старьем — от старых автомобильных свеч до фальшивых нацистских медалей. Дики остановился взглянуть на разбитую глиняную статуэтку, возле которой от руки было написано, что это древней ольмекской работы. Дики взял ее в руки и стал рассматривать. Для настоящей она выглядела слишком новой, но и множество черепков в Национальном музее выглядит также.

Дики передал статуэтку мне и двинулся дальше. Я поставил ее на место среди прочего хлама. У меня и без того в жизни хватает битых черепков. После этого я застал Дики за разглядыванием посеребренных браслетов, их была целая корзинка.

— Надо набрать в Лондон маленьких подарков, — объяснил он мне.

— А что тебе в рассказе Бидермана кажется непохожим на правду? — поинтересовался я у Дики.

— Нечего устраивать мне экзамены, — отрезал он.

Дики очень сожалел, что находится в данное время в Мексике. Ему сейчас хотелось бы быть в Лондоне, чтобы позаботиться о своем кресле в конторе. Исходя из своих превратных представлений, он винил меня за эту ситуацию, хотя, видит Бог, никто не помахал бы ему на прощанье с большим удовольствием, чем я.

Он начал торговаться с индейцем за эти изделия народного промысла. После серии предложений и контрпредложений Дики согласился купить шесть браслетов. Он присел и начал с сознанием ответственности момента перебирать один за другим все браслеты в корзинке. Наконец он отобрал шесть лучших.

— Я спрашиваю тебя, во что ты веришь и во что не веришь, — не унимался я. — Черт побери, Дики, ты ведь начальник. Я хочу знать, что ты скажешь.

Сидя по-прежнему на корточках, он посмотрел на меня исподлобья тем взглядом, от которого трепетали сердца наших машинисток. Он понимал, что я провоцирую его на ответ, на выражение собственного мнения.

— Ты думаешь небось, что я прохлаждался в Лос-Анджелесе, убивал время и тратил казенные деньги, да?

Из Лос-Анджелеса Дики вернулся одетый как голливудский актер. Вместо выцветших джинсов он теперь носил щеголеватые брюки в полоску, и еще на нем появилась зеленая рубашка с короткими рукавами типа «сафари» с кармашками для пуль на носорога.

— С чего это я должен так думать?

Удовлетворенный сделанным выбором, Дики выудил из бумажника мексиканские деньги и заплатил продавцу, потом с довольной улыбкой положил браслеты в карман рубашки.

— Я виделся с Фрэнком Харрингтоном. Ты ведь не знал, что я ездил в Лос-Анджелес на встречу с Фрэнком Харрингтоном, верно?

Фрэнк Харрингтон возглавлял нашу берлинскую резидентуру. Это был опытный ветеран Уайтхолла[15], который пользовался настоящим влиянием и в самых высоких эшелонах власти. Мне не понравилось, что Дики слинял от меня для встречи, от которой я намеренно был отстранен.

— Нет, не знал.

— Фрэнк ездил туда на сходку ЦРУ, и я изловил его там и поговорил с ним о Штиннесе. — Мы прошли до конца один ряд, и Дики повернул в обратную сторону, чтобы обойти еще один ряд, в котором по одну сторону играли всеми мыслимыми цветами фрукты и овощи, а по другую была выставлена сломанная мебель. — Другого такого уличного рынка здесь нет, — объяснял мне Дики. Это по его настоянию мы пришли сюда. — Это tiangui — индейский рынок. Сюда заглядывает мало туристов.

— Неплохо было бы прийти сюда пораньше. Ко времени ленча уже жара накатывает.

Дики пренебрежительно усмехнулся.

— Если я с утра не пробегусь и прилично не позавтракаю, то я не ходок потом.

— Надо было бы найти отель где-нибудь здесь, в городе. А то выбрали эту Куэрнаваку и мотаемся туда-сюда, только время теряем.

— Пробежаться утром пару миль — полезная штука, Бернард. Ты, я смотрю, набираешь вес. Это все от тяжелой и сытной еды.

— А я и люблю сытно поесть, — подтвердил я.

— Не превращайся в посмешище… Посмотри, какие чудесные фрукты. Посмотри на эти горы перца. Жаль, что я не прихватил фотоаппарата.

— А Фрэнку известно что-нибудь о Штиннесе?

— О Господи! Да Фрэнку в Берлине все известно, сам знаешь, Бернард. Фрэнк говорит, что Штиннес — одна из самых светлых голов у них. У Фрэнка на него толстое досье, где отражена вся его деятельность в разных странах.

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся — когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».

— Эх, старина Фрэнк, — вырвалось у меня.

Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.

Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.

— Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, — объяснил я ему.

Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».

— Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, — сообщил я Дики. — Тебе Фрэнк не говорил этого?

— А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.

— А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?

— Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. — Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: — Ты согласен со мной, Бернард?

— Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного из самых способных людей в КГБ.

— Я не совсем с тобой согласен, — возразил Дики. — Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?