Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 77)

— Я был в Берлине в пятьдесят третьем, — сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, — ты знаешь об этом?

— Я тоже был, — ответил Штиннес.

— В пятьдесят третьем? А что ты делал?

Штиннес засмеялся.

— Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.

— Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. — Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. — А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!

— Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, — согласился Штиннес.

Его коллега продолжал:

— Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.

— А каковы были их требования? — решил спросить его Штиннес.

— Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. — Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. — Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.

— Только они этого не сделали.

— Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.

— А на следующий день продолжилось.

— Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.

— Но армия все же вмешалась.

— А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.

— Так вот чего ты хочешь! — с издевкой сказал Штиннес. — Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?

— Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, — возразил Павел.

Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.

— У тебя все те же пристрастия, которые были и у меня, — произнес он после паузы. — Как это тебе удается сохранить все эти иллюзии, Павел?

— Ты циник, — ответил тот. — Я тоже могу спросить тебя: как это ты продолжаешь делать дело безо всякой веры?

— Веры? — повторил последнее слово Штиннес, отпил коньяку и повернулся лицом к собеседнику. — Веры во что? В работу или в социалистическую революцию?

— Ты так говоришь, будто эти вещи несовместимые.

— А разве совместимые? Разве «государству рабочих и крестьян» нужно иметь так много сотрудников секретных служб вроде нас с тобой?

— Существует угроза извне, — ответил Павел стандартным партийным клише.

— А ты знаешь, что сказал Брехт после восстания семнадцатого июня? Брехт — это тебе не какой-нибудь западный реакционер. Так вот, Брехт написал поэму, которая называется «Решение». Тебе не приходилось читать?

— У меня нет времени на стихи.

— Брехт задал такой вопрос: не легче ли правительству распустить кабинет и выбрать новый?

— А ты знаешь, что про тебя в Москве говорят? Там спрашивают, русский ты или немец.

— И что ты отвечаешь, Павел, когда этот вопрос задают тебе?

— Я никогда раньше не видел тебя, — ответил Павел. — Я знал о тебе только по отзывам.

— Ну а теперь? Теперь, когда ты встретил меня?

— Ты так любишь говорить по-немецки, что иногда мне кажется, будто ты разучился говорить по-русски.

— Нет, родной язык я не забыл, Павел. Но для тебя полезно попрактиковаться в немецком. Еще лучше — в испанском, но у тебя такой жуткий испанский, что у меня уши вянут.

— Ты все время пользуешься своей немецкой фамилией. Тебе что, стыдно носить фамилию, которую ты унаследовал от отца?

— Не стыдно, Павел, но в целях конспирации мне пришлось взять эту фамилию, и она стала моей настоящей. Довольно многие так делали.

— И жену ты взял немку. Интересно, а русские девушки тебе не подходят, что ли?

— Когда я женился, я был на задании, Павел. Тогда это не вызывало никаких нареканий, насколько я помню.

— Теперь ты говоришь о восстании в июне пятьдесят третьего с симпатией к немецким террористам. А как же наши русские парни, которые пролили кровь, восстанавливая закон и порядок?

— Моя лояльность не подлежит сомнению, Павел. И мой послужной список — получше твоего, сам знаешь.

— Но у тебя нет веры.

— Я, возможно, всегда верил во все иначе, чем ты, — отрезал Штиннес. — Вот тебе, пожалуй, и весь ответ.

— В таких делах нельзя останавливаться на полпути. Либо ты приемлешь решения съезда партии и его интерпретацию марксизма-ленинизма, либо ты… еретик… ренегат.

— Еретик? — переспросил Штиннес, делая вид, что такой оборот беседы его явно заинтересовал. — Extra ecclesias nulla salus — вне церкви нет спасения. Я правильно говорю, Павел? Допустим, я еретик. Тогда мне жаль, что партия — и наша контора — предпочитают держать меня при себе. Такие еретики — самые верующие люди.

— Ты не веришь в наши цели, в тебе много безразличия к делу. Ты даже не удосужился обыскать дом.

— Машины в гараже нет, катера у причала нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Бидерман, пойдет пешком через джунгли, которые так тебя пугают?

— Ты знал, что его здесь не окажется.

— Он теперь в тысяче километров отсюда, — сказал Штиннес. — Это же богатый человек. Такие могут сняться с места в любой момент. Ты, наверно, подолгу не бывал на Западе и не знаешь, как это затрудняет нашу работу.

— Тогда за каким чертом мы тащились сюда через эти проклятые джунгли?

— Ты сам знаешь, почему мы приехали сюда: потому, что Бидерман сообщил нам о звонке англичанина, который собирался навестить его. И еще мы приехали потому, что эта глупая женщина, которая сидит в Берлине, прислала нам ночью срочную телеграмму с указанием съездить сюда.

— А ты хотел доказать, что Берлин ошибается и что ты больше ее разбираешься в деле?

— Бидерман лжец. Мы уже неоднократно с этим сталкивались.

— Тогда поехали в обратный путь, — предложил Павел. — Ты доказал свою правоту, теперь поехали в Мехико, к электрическому свету и горячей воде.

— А дом надо обшарить, ты прав, Павел. Обойди его, а я побуду здесь.

— У меня же нет оружия.

— Если тебя убьют, Павел, я их достану.

Павел в нерешительности помялся, словно собираясь возразить Штиннесу, но потом все-таки отправился осматривать дом, подсвечивая себе фонарем и очень нервничая, а Штиннес посматривал на него с плохо скрытым презрением. Павел поднялся и на галерею. Но обыск он делал на любительском уровне. Я просто вышел на улицу, на балкон, чтобы не столкнуться с ним. Можно было и этого не делать, потому что он ограничился тем, что посветил на кровать — посмотреть, нет ли кого на ней. Не прошло и десяти минут, как осмотр дома был завершен. Павел вернулся в зал и доложил, что дом пуст.

— Теперь мы можем возвращаться? — спросил он.

— Слабоватый осмотр у тебя получился, Павел. И тебя прислали мне в помощники?

— Ты знаешь, для чего Москва прислала меня сюда, — пробормотал Павел.