Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 714)

Не обращая внимания на трепет Поолы, она повела ее наверх.

— Посмотрите, — продолжала она, когда они дошли до квадратной площадки, с каждой стороны которой находилось несколько ступеней. — Теперь так не строят. Но полковник Джефа не любил ничего нового и дорожил своей величественной старинной передней и лестницей более, чем всем остальным. Но пойдемте, становится темно, а вы должны видеть ее комнату.

Комната эта находилась возле лестницы, и все в ней казалось таким же печальным, как и во всех других комнатах, но все же в ней чувствовалась какая-то надежда, глубоко тронувшая Поолу. За темными занавесками кровати выглядывали пуховые подушки, обшитые пожелтевшим кружевом, одеяло было откинуто, как бы ожидая хозяйку, а сложенные в старинном камине дрова ожидали, когда их зажгут.

— Видите, все ждет, — сказала старушка дрожащим голосом.

В углу комнаты стояли пяльцы с неоконченным и полинявшим вышиванием. Иголка висела на нитке и моток зеленой шерсти лежал сверху. Поола вопросительно посмотрела на это.

— Точь-в-точь так, как она оставила; он никогда не входил в эту комнату после того, а я не дотрагивалась. Так и фортепиано внизу. Последняя пьеса, которую она играла, еще лежит на пюпитре. Я так ее любила и думала, что она вернется через несколько месяцев! Посмотрите, вот ее Библия. Она никогда ее не читала, но дорожила ею, потому что она принадлежала ее матери. Я положила ее на подушки, где она увидит ее, когда вернется преклонить свою бедную усталую голову.

С благоговением старушка отдернула занавеси и показала маленькую Библию, густо покрытую пылью.

— Кого же вы так любите? И зачем она вас оставила? — спросила Поола со слезами на глазах.

Старушка схватила ее за руку и торопливо увела в нижнюю комнату.

— Я скажу вам, почему я ждала так долго. Только имейте терпение, пока зажгу лампу. Становится поздно, вдруг странница, проходя мимо, увидит, что все темно, и подумает, что я забыла о моем обещании и что меня здесь нет.

XXV. Джекилина

Есть люди, выглядящие так, словно никогда не знали семейного тепла, а между тем чувствующие его глубоко и горячо всем сердцем. Таким был полковник Джефа. Вы, без сомнения, слышали в детстве, что соседи думали об этом величественном старомодном джентльмене. Он был в молодости так красив, в мужественном возрасте так горделиво сдержан, в старости так суров, что не мог не быть предметом разговора во всяком городе, считавшем его своим среди сограждан. Только от меня, его родственницы и экономки, можете вы узнать, с какой непоколебимой преданностью и любовью отдавал он свое сердце своей семье.

Когда он женился на мисс Кери, в свете говорили: «Он выбрал красавицу, потому что такое прекрасное личико приятно видеть за обеденным столом!»

Но мы, то есть молодая жена и я, знали, что, женившись на ней, он выбрал единственную женщину, для которой могло биться его гордое сердце и перед которой могла бы преклониться его величественная голова. Когда она умерла, в свете кричали: «Он скоро найдет ей замену!» Но я, видевшая последний взгляд, которым они обменялись, знала, что полковник Джефа не женится во второй раз.

Девочке, которую она оставила на его попечение, была отдана вся его любовь. С той минуты, как девочка начала говорить, он сосредоточил на ней все свои надежды и всю гордость своего одинокого сердца. А гордость Джефы была так же велика, как и его сердце. Она была хорошеньким ребенком, не такая красавица, как ее мать или вы, душа моя, но все-таки настолько хороша, чтобы удовлетворить тщеславие обожавшего ее отца. Но обожание свое он не показывал открыто. Он выказывал только свою гордость. Достаточно было, чтобы дочь знала, что он любит ее. На улице и в домах своих друзей он был строгим, суровым отцом, и ее детские глазки поднимались на него сначала со страхом, а потом с тихой недоверчивостью, так что сердце мое замирало от жалости к ней, каждый раз, когда я это видела.

Она была очень сдержанным и вместе с тем страстным ребенком. Я с самого начала чувствовала, что не понимаю ее. Я любила ее так, как не любила никого, но не могла догадываться о ее чувствах. Когда она стала старше, стало еще хуже. Она никогда не противоречила отцу, не ослушивалась его открыто, но всегда делала, что хотела, и так спокойно, что он часто не замечал ее непослушания.

— У нее такт ее матери, — говорил он обыкновенно.

Любуясь блеском ее восемнадцатилетнего возраста, я видела ее сквозь волшебные очки моей всепоглощающей любви, и, хотя часто пугалась ее страшной горячности, я и представить себе не могла, чтобы она когда-нибудь осмелилась оскорбить любовь или гордость отца. Но дело в том, что Джекилина не любила нас. Она благосклонно принимала преданность, которою окружали ее, а сама не отдавала взамен ничего. Может быть, она не могла. Ее отец был слишком холоден при других и слишком горяч в домашних ссорах. Я была вдова, не подходила к ней ни по возрасту, ни по состоянию, ни по образованию. Она не могла ни уважать меня, ни опереться на меня. Я была ее няней в детстве, и, хотя и родственница, все-таки зависела от ее отца, что же могла она любить во мне! Будь жива ее мать… но мы не будем распространяться о том, что могло бы быть.

У Джекилины не было ни матери, ни друга, которые могли бы научить ее великому уроку самообладания и самопожертвования. Вы скажете, что это странно. По своему положению она должна бы найти друзей, но Джекилина не походила на других девушек своего возраста. Она нравилась и мужчинам, и женщинам, но сама не интересовалась никем, пока…

Но подождите, дитя. Мне придется говорить о том, что заставит вас краснеть. Положите голову на мои колени, потому что я не могу вынести румянца на щеках, таких невинных, как у вас.

Она заставила Поолу сесть на скамеечку у ее ног, положила ее голову на свои колени и торопливо продолжала:

— Вы молоды, милая моя, и, может быть, не знаете, что значит любить мужчину. Джекилина также была молода, но как только вернулась домой от своих знакомых из Бостона, я поняла, что в ее жизни случилась какая-то большая перемена; а когда несколько недель спустя молодой Роберт Голт из Бостона приехал к ее отцу, я догадалась, что это было. Я помню, что мы сидели в этой комнате, когда служанка доложила о мистере Голте. Джекилина лежала на диване, а отец ее сидел на своем обыкновенном месте в кресле у стола. При имени Голта девушка встала, как будто вдруг раздался громовой удар или сверкнула молния. Я как теперь ее вижу. Она была в белом платье, в черные волосы, зачесанные высоко, были воткнуты старинные золотые шпильки и роза пришпилена к груди.

— Голт? — повторил полковник, не поворачивая головы, — Я никакого Голта не знаю. Он говорит, что желает видеть мисс Джекилину, — ответила служанка.

— А! — равнодушно сказал полковник, он никогда не выказывал удивления при слугах и продолжал читать, не поворачивая головы.

Я подумала, что если бы он обернулся, то не продолжал бы читать так спокойно, потому что Джекилина смотрела на него так, что не оставило бы ни одного любящего отца равнодушным. Это был взгляд тигрицы, собирающейся атаковать свою жертву.

Я задрожала, когда взглянула ей в глаза, и потом заметила, как крупная капля крови из ее белого пальца, уколотого шипом розы, испачкала ее белое платье. При равнодушном восклицании ее отца черты ее смягчились, и, надменно обернувшись к служанке, она сказала:

— Скажите мистеру Голту, что я сейчас к нему выйду.

Она хотела выйти из комнаты, когда я схватила ее за рукав.

— Тебе надо переодеться, — сказала я, указывая на пятно на платье.

Она вздрогнула и быстро взглянула на меня.

— У меня кожа похожа на пергамент, — вскричала она, — никогда больше не стану трогать роз.

— Кто этот мистер Голт? — спросил полковник, вдруг обернувшись, как только служанка вышла из комнаты.

— Это джентльмен, с которым я познакомилась в Бостоне, — ответила дочь своим беспечным тоном. — Он, должно быть, едет в Провиденс. Я слышала, что у него там есть дела.

С равнодушной улыбкой она исчезла из комнаты.

Полковник вздохнул, но продолжал читать.

Через несколько минут Джекилина вернулась. Она переоделась и надела платье еще наряднее. Она была изящна, величественна, но радость исчезла из ее глаз, и вместо нее было другое выражение, непонятное для меня, но такое же страшное.

— Мистер Голт останется здесь до завтрашнего дня и очень желает изъявить вам свое уважение, — сказала она отцу.

Полковник немедленно встал и окинул дочь с головы до ног проницательным взглядом.

— Это твой обожатель? — спросил он, положив руки на ее голые и прелестные плечи.

Странная улыбка мелькнула на ее губах. Она кокетливо покачала головой.

— Пусть он сам говорит за себя, — сказала она.

Отец засмеялся. Обожатель не был страшным человеком в его глазах, только бы он был человек достойный. А Джекилина, разумеется, недостойного не выберет, она Джефа и его дочь!

— Ну, посмотрим, — сказал он. — Голт фамилия не дурная и Бостон город не дрянной. Не говоря более ни слова, они вышли из комнаты, но весь блеск исчез с ее лица. Что это значило?

За чаем я увидела этого господина. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Из всех мужчин, когда-либо сидевших за этим столом, это, конечно, был самый красивый и самый изящный, я дала полную волю моему восторгу, как вдруг увидала глаза Джекилины и опять почувствовала холодный трепет сомнения и опасения. Хотя она ему улыбалась, кокетничала с ним, но вспышка радости, сверкнувшая в ее глазах, когда о нем доложили, исчезла и не оставила за собою даже тени. Не умел он, что ли, выказать ей свою преданность? Не был ли он холоден и суров, несмотря на свое приятное и очаровательное обращение? Нет, его лицо холодности не обнаруживало. Он смотрел на Джекилину с пылким и безграничным восторгом. Он, очевидно, страстно любил ее, а если бы она не изменила себе в первую минуту, я подумала бы, что она ни крошечки им не интересуется.