Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 400)

На первый этаж, сказала мне ты, можно с легкостью закатить каталку, на первом этаже снаружи есть пешеходное движение: люди, которые услышат крики. Лишняя причина не затевать драку. Вероятность общественного вмешательства, как ты выразилась. Как будто нахождение на публике могло защитить нас! В горах, можно сказать, не было никакого общественного вмешательства, хотя мы все же учитывали его, собираясь появиться в публичных местах вместе с отцом. Но какое уж там общество, если мы проводили день на озере или решали перекусить в дорожной закусочной. Ты искренне считала, что отец одержим демоном. Что ему самому насилие не присуще. И он всецело одобрял идею, будто его злость приходит извне и все мы обязаны бороться с ней до победного конца. Он даже согласился пойти к целительнице, прежде чем мы отправимся на Гавайи, чтобы навсегда избавиться от своего темного попутчика, оставить его позади, в Калифорнии.

Мы ждали отца возле трейлера целительницы, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Ты бросала на меня долгие взгляды каждые несколько минут, скрестив пальцы. Несколько раз мне показалось, что я слышала, как у отца вырвалось рыдание. Мы надели чистые сарафаны в этот благословенный день его преображения, ты даже позволила мне слегка подкрасить губы твоей помадой. Если все пройдет хорошо, сказала ты, все вместе поедем в мексиканский ресторанчик во Фресно. Я смогу заказать орчату. А еще ты слышала, будто там подают жареное мороженое.

Но отец вышел с перекошенным от злости лицом: «Еще одна чокнутая баба, которая несет чушь».

Ты потрусила за ним к машине, точно побитая собака, но я будто приклеилась к трейлеру. А если я просто не пойду? Может, просто юркнуть в трейлер к целительнице? Забыть тебя, оставить наедине с ним. Вдруг ты не заметишь, что я не села в машину, и вы уедете без меня?

Женщина-целительница настороженно выглянула из своего окошка. Она меня не увидела, не спасла. Вместо этого устремила взгляд на машину отца, коснулась пальцами виска и закрыла глаза. Что это было, проклятие или благословение?

Где бы я ни находилась, одиночество всегда было при мне. Я и сейчас его чувствую, словно пережитое создало барьер между мной и живым миром, и я ничего не могу поделать: не придумали еще витаминных добавок или медитаций с образом внутреннего ребенка, которым хватило бы силы и глубины обрушить этот барьер. Впрочем, я не оставляю попыток. Но в тот день сдалась и села в машину.

Отец открыл бардачок, достал пистолет и приставил к своей голове.

– Хочешь, чтобы я это сделал? Признай, что хочешь, Альма!

Так продолжалось некоторое время, ты умоляла его убрать пистолет, я скорчилась на полу между сиденьями, как ты меня научила. Наконец он положил пистолет на колени и рванул окольными дорогами домой.

– Что случилось? – спросила я тебя позже тем же вечером, после того как отец сбежал в «Баржу», чтобы напиться.

– Ясно что, – сказала ты, осторожно ощупывая новую рану на лице, – целительница оказалась мошенницей.

Несколько дней ты пролежала в постели, пока отец спокойно собирал наши вещи.

– Гавайи, – повторял он назидательным тоном, пока я наблюдала, как он обертывает пузырчатой пленкой дешевую посуду, которую обычно бил без счета. – На Гавайях все будет по-другому.

В первый раз, когда мы вошли в квартиру на тридцать третьем этаже многоквартирного небоскреба «Лани» – «небеса» по-гавайски, – я ожидала, что облака залетят к нам в окно. Ты мерила шагами новые комнаты и повторяла:

– На такой высоте меня укачивает от морской болезни.

– Нет, – поправила я тебя, пытаясь охватить взглядом необъятную синеву, – тебя укачивает от небесной болезни.

Это была простенькая квартира, застрявшая в семидесятых; на полу ковер с местами вытертым ворсом, кое-где закапанным свечным воском, склеившим шерстинки. Отец влюбился в нее мгновенно. Он выкурил сигарету на ланаи, прислонившись к бетонному, ему по пояс парапету и наслаждаясь видом на море, точь-в-точь как на фотографии Каддлса, и не обращая никакого внимания на высоту, которая заставляла наши внутренности сжиматься. Он то и дело целовал тебя в макушку, все грехи Калифорнии были забыты. Крутил одну и ту же песню снова и снова, пока уговаривал две упаковки по шесть банок пива: «Не говори моему сердцу, моему больному, разбитому сердцу…» – перематывал назад и включал заново, кружа меня по комнате. Он так широко улыбался, что я увидела блеск его задних золотых коронок, когда он сказал:

– Это рай.

Даже ты не могла этого отрицать: несмотря на высокий этаж, ты была полна надежд.

В день первой рабочей смены отца ты сказала ему, что мы останемся дома и займемся уборкой, но он был в хорошем настроении и разрешил исследовать окрестности, если появится такое желание. У тебя уже было назначено на следующий день собеседование в сети ресторанов «Мари Каллендер», где сказали, что в случае приема на работу тебе полагается один бесплатный пирог в неделю. Отец, конечно, не хотел, чтобы ты работала, но, поскольку он регулярно оставлял всю зарплату в баре, мы нуждались в каждом центе, который могли получить. Дневная работа в «нищебродской столовке», как он обозвал ресторан, где подают домашние пироги, представляла, с его точки зрения, низкий уровень угрозы и позволяла тебе чем-то заняться, пока я была в школе. Я еще не успела прийти в себя, переполненная восторгом от экзотических пирогов с ки-лаймом, банановых десертов и лимонных безе, очарованная новым местом, а теперь и неожиданной возможностью его исследовать.

Отец посмотрел на меня и сказал:

– Присматривай за матерью.

Вот тогда-то и произошел сдвиг в наших отношениях, небольшой, но ощутимый: на Гавайях он впервые увидел меня по-другому. Возможно, как равную, как новую надежную опору в нашей дисфункциональной, будто колченогая табуретка, семье. В тот момент я восприняла это как позитивный знак.

На пляж, на пляж, умоляла я тебя, но ты сказала, что для нас важнее сначала заручиться поддержкой общественности, пройтись по этажам, познакомиться с соседями. Если они будут нас знать, то, возможно, позже почувствуют себя обязанными позвать на помощь, если что-то случится. И если нам повезет, сказала ты, рядом найдется другая женщина, которая действительно сможет выступить на нашей стороне, если дела пойдут совсем плохо.

– Будем надеяться на мать-одиночку, – сказала ты. Мы шли держась за руки, как часто делали, когда отца не было рядом.

– Почему именно мать-одиночку? – спросила я.

– Частично причиной того, что в Калифорнии было так плохо, стало почти полное отсутствие поблизости других матерей. Матери без мужей способны воспринимать вещи по-другому. Они могут горы свернуть.

Шугар-Куки жила в другом высотном здании на той же улице, и это как раз было к лучшему.

– Не возьмусь утверждать, что все жены шахтеров – дуры. Но конкретно эта, – ты указала на себя, – что ж, ей уже ничем не поможешь.

Мне нравилось, когда ты так говорила. Рядом с отцом ты чаще всего вела себя тихо, со всем соглашалась и была готова подстроиться под любое мнение, которое он высказывал по определенной теме. Но когда мы были одни, я могла видеть тебя настоящую, с присущими тебе задором, юмором и хитростью. Проблеск того, какой ты могла бы быть, если бы не он. Свойства характера, которые, вероятно, и заставили его изначально в тебя влюбиться.

Мы еще раз окинули взглядом тридцать второй этаж и уже направлялись к лестнице, чтобы спуститься на тридцать первый, когда из одной квартиры вышла женщина. Ты ткнула меня под ребра.

– Давай, – прошипела ты.

Я подбежала к соседке в своем махровом фиолетовом платьице и выпалила:

– Привет! Меня зовут Калла Лили. А вас?

Ты догнала меня и, притворно запыхавшись, начала извиняться:

– О боже, простите, она у меня такая общительная. Мы не хотели вас беспокоить. – Ты представила нас, объяснила, что мы только что приехали из Калифорнии и пока никого здесь не знаем. Женщина была крошечной; платье-мешок до щиколоток с развевающимися рукавами, идеальная осанка, тонкие темные волосы длиной до плеч отрезаны будто по линеечке, и такая же геометрически правильная короткая челка. Пока я смотрела на нее, в голове промелькнуло: «болезнь». Она оглядела тебя, твои калифорнийские синяки, которые к тому времени пожелтели, а тот, что на щеке, и вовсе стал еле заметен, но я могла поклясться, что его она тоже засекла. На протяжении разговора взгляд ее нервно метался от двери в квартиру к дверям лифта.

– Она скоро проснется, – сказала соседка. – Мне нужно успеть сделать покупки.

– О, младенец? – спросила ты.

– Все равно что младенец. – Она посмотрела на меня. – Но нет. На самом деле дочка, пожалуй, примерно твоего возраста. Сколько тебе лет?

В горах у меня было немного друзей. Мне не разрешалось заходить к кому-нибудь домой поиграть после школы, потому что отец был убежден, что «вокруг слишком много чокнутых». И к нам домой никому не разрешали приходить по той же причине: потому что мой отец тоже был чокнутым. Но на Гавайях, пообещал он, если я буду хорошо себя вести, мне дадут больше свободы. Мысль о том, что под нами живет девочка моего возраста, взволновала меня: место, куда можно пойти, где спрятаться, другой человек, с которым можно сравнить взгляд на мир.