Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 27)

Я явился на прием к Фрэнку в обычном деловом костюме, ибо хозяин предложил одеться по собственному разумению, поскольку не будет «ничего особенного». На деле же там присутствовала дюжина самых богатых и влиятельных граждан Берлина. За обедом меня поместили рядом с молоденькой женщиной по имени Поппи, только что разведенной с мужем, владельцем двух пивоваренных заводов и фабрики по производству аспирина. За столом сидели: представитель «Бундесбанка» с женой; директор западноберлинской «Дойче опера» в сопровождении красавицы меццо-сопрано; дама – директор музея, о ней говорили, что это – мировой авторитет по месопотамской керамике; офицальное лицо из берлинского Полицайпрезидиума, представленного просто как… «человека с Темпельхофердамм»; а также Джо Броуди – внешне неприметный американец, который предпочитал, чтобы о нем говорили как о служащем электротехнического предприятия компании «Сименс». Там же была жена Харрингтона – представительная дама лет шестидесяти, она то и дело обнажала в улыбке зубы и щеголяла волнистым перманентом, выглядевшим на ее голове словно резиновая шапочка для плавания. Присутствовал также сын Фрэнка – первый пилот на берлинской трассе компании «Бритиш эруэйз», приятный молодой человек с тонкими светлыми усиками на розовом личике, так что казалось, будто заботливая мамаша несколько минут назад отмыла его, прежде чем позволить спуститься в столовую.

Все они, конечно, разоделись в пух и прах. На дамах были длинные платья, а у меццо-сопрано в волосах даже сверкали бриллианты. Жена человека из центрального банка блестела в золотом, а на даме – директоре музея – красовалась горжетка. Мужчины щеголяли черными костюмами с разноцветными ленточками в петлицах, а также выставляли напоказ коллекцию полосатых галстуков, содержащих некую информацию, понятную для посвященных.

За обедом разговор шел о деньгах и о культуре.

– Между Франкфуртом и Бонном редко случаются какие-либо трения, – сказал человек из «Бундесбанка».

– За исключением тех случаев, когда вы отдаете свои доходы правительству. Сколько вы отстегиваете политикам в этом году? Десять миллиардов западных марок? – спросил Фрэнк.

Разумеется, они догадывались, кем был Харрингтон, или во всяком случае понимали, чем он себе зарабатывает на жизнь.

Человек из «Бундесбанка» улыбнулся, но не стал отвечать на такие вопросы.

В разговор вступила дама – директор музея.

– Ну, а если, предположим, и вы, и Бонн одновременно останетесь без денег?

– В функции «Бундесбанка» не входит поддерживать правительство либо помогать ему в области экономики, заботиться о полной занятости или сбалансированной торговле. Первоочередная наша задача – обеспечивать стабильность марки.

– Может быть, это личная точка зрения, – сказала меццо-сопрано, – но все зависит от парламентского большинства в Бонне, оно может сделать роль центрального банка такой, какой хочется политикам.

Представитель «Бундесбанка» отрезал себе еще кусок восхитительно пахнувшего «лимбургера», взял ломтик черного хлеба и только потом заговорил:

– Мы убеждены, что независимость «Бундесбанка» в настоящее время является конституционной необходимостью. Ни одно правительство не пойдет на конфронтацию с общественным мнением путем попытки подчинить себе нас с помощью парламентского большинства.

Сын Фрэнка Харрингтона занимался изучением истории в Кембридже, он сказал:

– Официальные представители «Рейхсбанка», без сомнения, говорили то же самое до того момента, когда Гитлер изменил закон, чтобы иметь возможность печатать столько бумажных денег, сколько ему требовалось.

– Что вы и делаете сейчас в Берлине? – вежливо спросил представитель «Бундесбанка».

Миссис Харрингтон торопливо повернулась к меццо-сопрано и сказала:

– Что вы слышали о новой постановке оперы «Парсифаль»?

– «Ты видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство…»

Эти слова дали возможность миссис Харрингтон, меццо-сопрано и даме – директору музея начать обсуждение сюжета вагнеровского «Парсифаля» с точки зрения философских аллюзий и символов. Это оказался богатейший источник материала для послеобеденного разговора. Но я устал их слушать и нашел, что намного приятнее поспорить с Поппи насчет относительных достоинств разных напитков, скажем, «алколь бланк». И действительно ли «пуар», «фрамбуаз», «кетче» или «мирабель» были самыми вкусными. Этот спор остался неразрешенным из-за того, что предложили угощения из буфета Харрингтона. Затем Поппи встала и произнесла:

– Дамы удаляются. Идемте со мной.

Возникшее было желание пофлиртовать с ней возродило во мне сомнения и страхи, что мучили меня относительно Фионы. Мне хотелось доказать самому себе, что тоже мог бы заняться чем-то в этом роде, а Поппи была бы достойным призом. Но я оставался достаточно трезв для того, чтобы понимать: время не позволяло, а дом Фрэнка Харрингтона, конечно же, не являлся подходящим местом.

– Поппи, душечка, – сказал я, ощущая, как в жилах моих огнем пылает смесь разнообразных алкогольных напитков, – вы не посмеете сейчас меня бросить. Без вашей помощи я не встану на ноги.

Я притворился изрядно выпившим. Истина состояла в том, что, подобно другим полевым агентам, кому повезло остаться в живых, я уже забыл, что значило быть действительно пьяным.

– Самое лучшее – это «пуар», – сказала она, отыскивая нужную бутылку. – И еще вот вам малинки, друг мой.

И со стуком поставила на стол передо мной бутылку «фрамбуаз».

А сама вышла из столовой, унося в руке наполовину опорожненную бутылку грушевой настойки, свой пустой бокал, а другой – прижимая к груди свои туфли. Я улыбнулся вслед с мужским взаимопониманием… но и не только. Поппи была из тех женщин, какие мне нравились. Я выпил и вино, и две чашки кофе, а затем направился, чуть пошатнувшись, через всю комнату в тот угол, откуда по-хозяйски, незаметно, дирижировал всем происходившим Фрэнк.

– Вчера вечером я видел Вернера, – сказал я.

– Бедняжка, – отвечал Фрэнк. – Давай я подолью тебе бренди, если у тебя есть желание говорить на эту тему.

Но я накрыл свой бокал ладонью.

– Какой же я идиот, – заметил Фрэнк, – ведь ты пьешь то же, что и дамы.

Я пропустил шпильку мимо ушей и сказал:

– Вернер ломает себе голову, пытаясь понять, что ты против него имеешь.

Фрэнк налил бренди себе и наморщил лоб, словно усиленно о чем-то размышляя. Прежде чем ответить, он поставил бутылку бренди рядом, на сервировочный столик.

– Насчет него у нас есть инструкция. Ты ее видел, Бернард.

– Да, я читал его досье, – подтвердил я. – Эта бумага находится там уже пять лет. Может быть, настало время ему что-нибудь снова поручить?

– Что-нибудь не очень серьезное, ты хочешь сказать. Хм…

– Он чувствует, что его отстранили от дел.

– Может быть, – отозвался Фрэнк. – Американцы не прибегают к его услугам, да и для других он ничего существенного не делает.

Я посмотрел на Фрэнка и хмыкнул, желая дать понять, насколько это глупейший ответ: ведь американцы получили копию документа, где говорилось, что мы Вернера больше не используем. Они его тоже перестали привлекать в силу какой-то собственной, нам неведомой причины.

– Вернер убежден, что у тебя против него зуб.

– Он сказал почему?

– Признался, что не понимает.

Фрэнк оглянулся на гостей. Полицейский чиновник разговаривал с Поппи. Он встретил взгляд хозяина и улыбнулся. Сын Фрэнка слушал, что ему говорила меццо-сопрано. А миссис Харрингтон отдавала распоряжение прислуге – одетой в белый передник и с таким чепчиком на голове, что мне доводилось видеть лишь на старых фотографиях, – принести полусладкое шампанское, оно, конечно же, освежит и взбодрит гостей. Фрэнк снова обернулся ко мне, явно сожалея, что не понадобился по какому-нибудь срочному делу.

– Возможно, мне следовало сказать тебе про Вернера еще раньше, – начал он. – Но я предпочитаю держать подобную информацию по принципу «до востребования».

– Разумеется, – сказал я.

Поппи засмеялась над чем-то таким, что сказал ей полицейский. Неужели ей с ним интересно?

– Однажды ночью, в сентябре семьдесят восьмого, я назначил Вернера ответственным за безопасность связи. В ту ночь пришло много сообщений по радио. Некая банда в Баадер-Майнхофе захватила «боинг» компании «Люфтганза», и в Бонне были уверены, что они летят в Прагу… Спроси об этом свою жену, она наверняка помнит события той ночи. Никто не сомкнул глаз. – Он глотнул бренди. – Примерно в три часа пополуночи шифровальщик принес радиоперехват, полученный с передатчика русской армии в Карлсхорсте. Советский командующий запрашивал о возможности держать в постоянной готовности один из военных аэродромов на юго-западе Чехословакии, вплоть до последующего уведомления. Я понимал, к чему относится запрос, поскольку знал содержание других радиограмм. И знал, что последняя шифровка никак не связана с воздушными пиратами из Баадер-Майнхофа. Поэтому я не дал ей хода. Моя служба перехвата стала единственной, получившей в ту ночь это радиосообщение. Это я проверил в информационном центре НАТО.

– Я не совсем уверен, Фрэнк, что понимаю, к чему ты клонишь, – заметил я.

– Распроклятое сообщение пошло обратно через Карлсхорст с предупредительной пометкой «радиоперехват». Вернер был единственным, кто об этом знал.