Лен Дейтон – Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (страница 105)

— Должны?

— Должна. Родители могут забеспокоиться.

— Вы уже большая девочка, — напомнил я ей. Но она оттолкнула меня и встала. — Может быть, как-нибудь в другой раз. — От ее вялости не осталось и следа, видно было, что она полна решимости уйти. — Я поднимусь наверх и возьму сумку, а вы… — Она взяла меня за руку и легонько подтолкнула к двери. — А вы идите на улицу и заводите машину, довезете меня до вокзала.

Когда я обозначил намерение исполнить ее указание, она стала подниматься наверх, где оставила свою одежду, и, слегка повернув голову, сказала:

— Если мы приедем на Ватерлоо, а поезд уйдет, то вам придется везти меня до самого Эпсона, мистер Сэмсон. В такое время кататься туда — неприятное занятие. И еще мои родители не спят, они хотят видеть, с кем я. Не люблю, когда они сердятся.

— О'кей, Глория, — согласился я. — Вы меня уговорили.

Мне вовсе не хотелось подвергать себя гневу венгра-дантиста в такое позднее время. Я подвез Глорию к вокзалу Ватерлоо вовремя. Она успела на свой последний поезд, а я вернулся в пустую постель.

Только на следующее утро я обнаружил, что ножницами, лежавшими в шкафу ванной, она разрезала надвое все мои трусы. И только при дневном свете я увидел, что на оконном стекле в спальне она написала губной помадой: «Вы мерзавец, мистер Сэмсон». Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы убрать со стекла всякие следы помады и запихнуть подальше куски изрезанного белья, чтобы миссис Диас не увидела всего этого, когда придет убирать. Я не собирался торопить события в отношении Глории. Похоже, глубокий психологический подтекст скрывался за этой карой, обрушившейся на мое белье за то, что мне казалось безобидной шуткой.

Глава 12

— Этот чертов Вернер виделся со Штиннесом, — сообщил мне Дики.

Он ходил взад и вперед по кабинету и покусывал ноготь мизинца, что было у него верным признаком нервного возбуждения. В последнее время он часто приходил в такое возбуждение. Иногда я удивлялся, что у Дики еще остались ногти.

— Я об этом слышал, — спокойным тоном сообщил я.

— Ну вот, я так и знал, — взорвался Дики. — Опять рыскаешь за моей спиной?

Я сделал умиротворенное лицо, сложил руки по-восточному и изобразил поклон.

— О, мой господин, я слышал это от Харрингтон-сахиба.

— Ладно тебе паясничать, — пробурчал Дики и сел за огромный стол красного дерева.

В его кабинете не было настоящего письменного стола. Здесь стояло несколько предметов старинной мебели, включая этот стол красного дерева, солидное кресло, в котором он мог развалиться, и пара креслиц для посетителей. Кабинет был большой, с двумя окнами, выходившими в парк. Когда-то здесь же работала и его секретарша, но Дики однажды аннексировал для нее кабинет рядом со своим, и расположился в своем с полным комфортом.

— Каждый норовит скрыть от меня, — недовольно проворчал Дики. Он сидел в «гостевом» кресле, весь сжавшийся, сложив руки на груди — прямо-таки иллюстрация к тексту о том, как вести себя с детьми, когда те дуются. — Брет точно вознамерился взяться за мою работу. Теперь, я думаю, начнет забирать у меня резидентуры, одну за другой.

— Официально Вернер Фолькман у нас не работает. Ты помнишь, ты ведь не хотел платить ему в Мехико? Когда я спросил тебя, ты сказал, что только через твой труп.

— Он не имел права проводить встречи со Штиннесом без моего ведома.

— Сколько их было, этих встреч-то. Вернер только что вернулся в Берлин.

— Все равно он должен был запросить разрешения, — настаивал Дики.

— Зачем? Вернер ничего нам не должен, это мы в долгу перед ним.

— Это кто это в долгу перед ним? — задиристо спросил Дики.

— Наша контора. Вернер разыскал нам Штиннеса, а мы ни гроша не заплатили ему. Чего же тут ждать?

— Значит, твой друг Вернер еще будет нас учить, да? Это у него так заведено?

Я поудобнее устроился в кресле Дики. В нем действительно хорошо отдыхалось. Неудивительно, что Дики никогда сам не доводил до конца ни одной работы.

— Вернер — один из тех странных людей, которым нравится работать на разведку. Он хорошо зарабатывает на хлеб своими банковскими операциями, но ему хочется работать на нас. Ты положи Вернеру жалованье, и он станет нашим самым деятельным сотрудником. Положи ему небольшую сумму, и даже его жена заинтересуется этим делом.

— Эта Зена — как наемник. У нее замашки самого настоящего наемника.

Значит, даже Дики обратил на это внимание.

— Да, этого у нее не отнимешь, — согласился я. — Но если они оба встречаются со Штиннесом, то мой совет — ее надо обхаживать. — Дики что-то пробурчал и снова принялся кусать ногти. — Она все схватывает на лету, ничего не упустит. Создается впечатление, что она нравится Штиннесу. Она может понять, что у него на уме, раньше других.

Дики сидел с надутыми губами. Он всегда принимал такой вид, когда речь заходила о выплате денег людям СИС за рубежом. Вообще-то я откладывал решение с ним денежных вопросов на те дни, когда у него обозначался подъем его жизненных циклов.

— Если Вернер Фолькман там наворочает и при этом не будет у нас на дотации, то я всегда открещусь от него, — пояснил мне Дики.

Он всегда так: при решении любой проблемы он прежде всего обеспечивал себе тылы на случай провала.

— Я возьму на себя личную ответственность за него, — предложил я.

После моих слов Дики оживился.

— Это резко меняет дело, — сказал он.

Стена за спиной Дики была чуть ли не вся покрыта заключенными в рамки фотографиями, где Дики улыбался или обменивался рукопожатиями с известными людьми. Эту саморекламу, вполне обычную для любого американского кинорежиссера, восприняли как дурной тон, когда Дики начал собирать на этой стене свою коллекцию. Но Дики превратил это в чудачество, валяние дурака, так что теперь он мог спокойно пользоваться плодами своей выдумки. Одна из фотографий изображала Дики в Калькутте вместе с сэром Генри Кливмором, генеральным директором СИС. Это фото было сильно увеличено и взято в позолоченную рамку. Оба стояли перед собранием плакатов-литографий, на которых, если внимательно присмотреться, были изображены Джон Леннон, Наполеон, Мэрилин Монро, Ленин, Джон Кеннеди. В общем-то я всегда представлял себе Дики в виде этого молодого человека на фотографии, улыбающегося боссу в окружении преуспевших в жизни знаменитостей.

— Я сообщил в Берлин, что Вернер нужен мне здесь немедленно. Он прилетит утренним рейсом. За ним пошла машина, так что около трех он будет здесь. Мы посидим с ним и все вытрясем из него. О'кей, Бернард?

— Надеюсь, ты начнешь с того, что предложишь ему приемлемый контракт, — сказал я. — Он ведь не твой сотрудник. Вернер вообще может попросить тебя заткнуться и обратиться к его адвокату.

Дики прикусил губу.

— Это мы уже проехали. Ты же сказал, что берешь на себя ответственность за него.

— Тогда давай я предложу ему подходящий контракт, — заявил я. Дики взглянул на меня в растерянности. — Может, ты и не зря дистанциируешься от него на случай провала. Только не надо дистанциироваться настолько, что он скроется из виду. И не настолько, что потеряешь всякую веру, даже если все пойдет как по маслу.

Дики достал платок и высморкался.

— Заболеваю я, — с горечью в голосе сказал Дики. — Опять простуда берет свое после возвращения из Мексики.

Я кивнул. Знакомые признаки. Когда у Дики проявляются симптомы обычной простуды, это значит, что предстоит работа, с которой ему не справиться, или возникает вопрос, на который у него нет ответа.

— Дай мне увидеться с Вернером, — предложил я, — составить контракт для него. Только не надо приглашать его сюда, в контору. Скажи, чего ты хочешь от него. Я вас потом сведу. Действуй с ним через меня, и у тебя будет все в лучшем виде.

— Очень хорошо, — согласился Дики и снова высморкался, пытаясь спрятать за носовым платком написанное на лице удовлетворение.

— Но мне нужны деньги, — продолжал я. — Не пригоршня мелочи, конечно. По крайней мере десять штук.

— Десять тысяч?

— Дики, это всего-навсего деньги.

— Безответственное заявление, Бернард. Ну-у две тысячи — куда ни шло. Но десять?

— Ты что, свои даешь, Дики?

— Так и знал, что ты это скажешь! — воскликнул Дики. — Что ж ты думаешь, мы тут от купюр прикуриваем?

— Деньги — это часть нашего оружейного арсенала, — разглагольствовал я. — Нет денег — нет работы. Конечно, можно просиживать стулья и глядеть в потолок — и экономить деньги.

— Так и знал, что у тебя найдется ответ, — сказал Дики.

Я кивнул. Я, со своей стороны, знал, что Дики запишет мою фразу и ввернет ее в разговоре с финансистами, когда представит им отчет о расходовании денежных средств, а те будут обвинять его в расточительстве.

— Ладно, десять так десять. Только имей в виду — под отчет. За каждый пенни у меня отчитаешься.

— Мне думается, Вернеру надо побывать в Восточном Берлине и выведать о Штиннесе как можно больше «на его поле».

Дики вгрызся в ноготь мизинца с таким самозабвением, что на фоне этого занятия наша беседа казалась делом весьма второстепенным.

— Опасно, — сказал Дики, оторвавшись на мгновение от своего занятия. — Опасно для всех, кто имеет отношение к этому делу.

— Пусть Вернер сам рассудит, на месте, идти ему или не идти. Давить на него я не собираюсь.

— Зачем? — с подковыркой спросил Дики. — Ты просто даешь ему деньги, говоришь, что теперь он на контракте с нами, а потом спрашиваешь, а не сходит ли он в Восточный Берлин? Ты черствый негодяй, Бернард. Я-то думал, Вернер тебе друг.