Лен Дейтон – Шпионское грузило (страница 4)

– Дай-ка мне зеркало, – сказал Макс Бузби. Он не мог скрыть натужную хрипотцу в голосе. Бернард Сэмсон поставил перед ним на стол зеркало так, чтобы Макс мог видеть руку и не выворачивая ее. – А теперь сними повязку, – попросил Макс.

Рукав пропотевшей старой рубшки Макса был надорван у плеча. Бернард снял бинты, решительно сорвав тампон, пропитанный гноем и засохшей кровью. Зрелище потрясло его. Бернард непроизвольно присвистнул сквозь зубы, и Макс увидел на его лице выражение ужаса.

– Ничего страшного, – произнес Бернард, пытаясь скрыть свои истинные эмоции.

– Видывал и похуже, – сказал Бузби, взглянув на рану и стараясь сохранять невозмутимость. Рана была большой, она вся воспалилась и гноилась. Бернард стянул ее края швейной иголкой и рыболовной леской, находившейся в пакете скорой помощи, но часть стежков прорвалась сквозь плоть. Кожа вокруг раны цвела всеми цветами радуги и так истончилась, что казалось, даже один взгляд на нее может причинить боль. Бернард снова соединил края раны, чтобы она не смогла расползтись. Бинт, на который пошел старый галстук, окончательно измазался. Та его часть, что прилегала к ране, стала темно-коричневой и полностью пропиталась кровью. Вся рука была покрыта засохшими кровоподтеками. – А ведь это рука, которой я держу пистолет.

Макс наклонил голову так, чтобы на нее падал свет от лампы, и в зеркале отразилась его бледность. Он разбирался в ранах и понимал, что потеря крови заставляет сердце отчаянно колотиться, чтобы доставить кислород и глюкозу к мозгу. Его лицо заливала желтизна из-за опавших кровеносных сосудов, которые, отчаянно пульсируя, старались помочь сердцу в его трудной работе. Кровь, потеряв много плазмы, загустела, и сердце буквально задыхалось, перекачивая ее. Макс попытался нащупать пульс. Ему это не удалось, но он и так ясно знал, какой он может быть, – прерывистый и неровный, не говоря уже о том, что температура тела упала. Все приметы были налицо – не самые лучшие симптомы.

– Подбавь огонька и туго замотай лоскутом от полотенца. Уходя, я еще оберну сверху бумагой. Не хочу оставлять тут следы крови. – Он попытался выдавить улыбку. Максу Бузби было очень не по себе. Они сидели в горной хижине, стояла зима, и он был уже далеко не молод.

В свое время он был копом в департаменте полиции Нью-Йорка и прибыл в Европу в 1944 году с нашивками лейтенанта армии США, после чего так и не вернулся на другую сторону Атлантики, не считая попытки примирения с бывшей женой в Чикаго и пары посещений матери в Атлантик-Сити.

После того как Бернард поставил зеркало на место и что-то бросил в огонь, Макс встал, и Бернард помог ему натянуть пальто. Под его взглядом Макс осторожно опустился на стул. Макс был серьезно ранен. И Бернард сомневался, удастся ли им обоим добраться до границы.

Догадавшись о его мыслях, Макс улыбнулся. Сейчас ни жена, ни мать не узнали бы прежнего Макса – в потертом пальто, в выцветших джинсах и рваной рубашке. В его необычной манере, с которой он держал на колене пропотевшую старую широкополую шляпу, было проявление идиотской вежливости. По бумагам он считался железнодорожным рабочим, но и его документы, и многое из того, в чем он нуждался, осталось на железнодорожной станции, и советская группа задержания уже шла за ним по пятам.

Макс Бузби был невысоким и коренастым, но полным его нельзя было назвать. У него были редкие черные волосы, лицо прорезано глубокими морщинами. Белки глаз покраснели от усталости. У него были густые брови и большие черные усы, край которых обвисал на сторону из-за того, что один ус он постоянно теребил.

Постаревший, поумневший, раненый и уставший, несмотря на иную обстановку и свой изменившийся внешний вид, Макс Бузби не считал, что он сильно отличается от того полисмена в зеленой форме, который когда-то патрулировал темные улочки и тупики Манхэттена. И тогда и теперь он был верен себе: кем бы он ни был, он не должен выделяться, врага следует разоблачить, пусть даже он носит респектабельный котелок. Пусть даже кое-кто жрет икру ложками в компании полицейского комиссара. Макс Бузби ненавидел коммунизм – или «социализм», как предпочитают говорить его сторонники, – и противостоял ему с таким пылом, что это казалось странным даже тем, кто вел борьбу, но он отнюдь не был простодушным крестоносцем.

– Два часа, – прикинул Бернард Сэмсон, крупный и сильный мужчина с вьющимися волосами, в очках. Он носил потерую кожаную куртку на молнии и грубошерстные брюки с широким кожаным ремнем, украшенным значками партийных съездов коммунистов. На голову была плотно напялена каскетка с кокардой, напоминавшей о недоброй памяти Африканском корпусе. Продуманный выбор, подумал Макс, взглянув на нее. В таком головном уборе можно и спать и драться, не опасаясь, что потеряешь его. Макс посмотрел на своего спутника: Бернард, как всегда, был собран. Он достаточно молод, чтобы не надо было опасаться за состояние его нервов, когда во рту становится так сухо, что не сплюнуть. Может, лучше было бы пустить его в одиночку. Но справится ли Бернард один? В этом Макс не был уверен. – Они должны двигаться через Шверин, – напомнил ему Бернард. – И еще те летучие патрули…

Кивнув, Макс облизал губы. Потеря крови ослабила его: мысль о возможности столкновения с русским военным патрулем вызвала спазму желудка. Его бумаги не выдержали бы изучения под лучом полицейского фонарика. Они был подделаны не лучшим образом.

Он понимал, что Бернард не увидит его сомнений: маленькое помещение целиком было погружено в темноту, если не считать слабого мерцания жутко чадящей керосиновой лампы, фитилек которой был еле виден, и отблесков огня в очаге, падавших лишь на носки обуви, но Qui tacet, consentiré videtur, то есть молчание – знак согласия. Макс, подобно многим другим нью-йоркским копам, ходил по вечерам на вечерние курсы, изучая законодательство. Даже сейчас он помнил несколько основных статей. Но более существенным для понимания их сегодняшнего положения был тот факт, что Макс отлично представлял, что значит пересечь при лунном свете сто пятьдесят километров саксонских долин, а Москва отдала безоговорочный приказ остановить их любой ценой, что позволяет любому солдату или полицейскому, держащему палец на спусковом крючке, выпустить очередь в каждого незнакомца, оказавшегося на мушке.

Бернард ткнул тяжелым ботинком цилиндрическую печку и невольно вздрогнул, когда дверца ее открылась и оттуда вывалился пылающий сверток. Несколько мгновений, пока пламя не померкло, в его золотистом свете он разглядывал потемневшие края газет, вылезающие из-под обоев у дверного косяка, облупившийся эмалированный рукомойник и снаряженные рюкзаки, которые лежали возле дверей на тот случай, если им спешно придется сниматься с места. И он увидел Макса, белого как простыня, который выглядел… как и должен выглядеть человек далеко не первой молодости, потерявший слишком много крови и которому нужно было бы лежать в палате интенсивной терапии, а не пробираться зимой по Северной Германии. Затем комната снова погрузилась в темноту.

– Значит, два часа? – переспросил Бернард.

– Не буду спорить. – Макс тщательно пережевывал последние крошки ржаного хлеба, который был изумительно вкусен, но Макс размалывал крошки в кашицу и лишь потом постепенно глотал. Самая лучшая рожь в мире растет в районе Мекленбурга, из нее пекут самый лучший хлеб. Но больше его не оставалось, и оба были голодны.

– Это меняет дело, – с наигранным воодушевлением сказал Бернард. Они редко по-настоящему спорили. Макс предпочитал, чтобы молодые люди на практике убеждались в правоте его предсказаний. Тем более сейчас.

– Я не собираюсь вызвать враждебность к себе у парня, который вот-вот возглавит немецкий отдел, – мягко произнес Макс, закручивая ус с одной стороны. Он старался не думать о боли.

– Ты так считаешь?

– Не морочь мне голову, Бернард. Кто там есть еще?

– Дики Крайер.

– Как раз то, что надо, – сказал Макс. – По сути, ты же презираешь Дики, не так ли? – Бернард неизменно попадался на эту приманку, и Макс любил поддразнивать его.

– Он вполне справится.

– Так вот, у него нет ни малейшего шанса. Он слишком молод и совершенно неопытен. Ты же на передовой линии; и теперь-то ты получишь все, что твоей душе угодно.

Бернард не ответил. Мысль была достаточно приятной. Ему было тридцать с солидным хвостиком, и, несмотря на свое неприятие кабинетной работы, он не хотел бы кончать жизнь, как бедный старый Макс. Максу же ничего не светило. Он был слишком стар, чтобы стрелять на бегу, вламываться в чужие дома и удирать от пограничников, но он ничего больше не умел делать. То есть ничего иного, что могло бы дать ему средства к существованию. Попытка Бернарда убедить отца, чтобы тот предоставил Максу место инструктора в тренировочной школе, была отвергнута. Макс ухитрялся наживать врагов где надо и не надо. Отец Бернарда никогда бы не смог найти с ним общий язык. Бедняга Макс, которым Бернард безмерно восхищался, ибо видел, как тот делал дела, которые никому бы не были под силу. Но одному лишь Небу известно, как он завершит свое бытие. Да, работа за письменным столом в Лондоне станет как нельзя более подходящим этапом в карьере Бернарда.