Лен Дейтон – Шпионское грузило (страница 17)

Конечно, все дело было в грядущем расставании с Бернардом и детьми. В конечном счете они возненавидят ее. Если даже она сделает все, чего от нее ждут, и вернется героиней, они все равно будут ненавидеть ее за то, что она их бросила. Как и ее отец. И сестра Тесса. А что будет с детьми? Она задавала Брету этот вопрос, но он постарался рассеять ее сомнения. Дети получат все, что заслуживают ее героизм и самопожертвование, сообщил он ей в том приподнятом тоне, который соответствовал его показной браваде. Но насколько он был искренен? Вот что порой волновало ее. Но что бы Брет ни думал, он не мог избавить ее от мыслей, что, пока она работает на Востоке, дети ее будут брошены. Билли прекрасно приспособится к школе – и, может, будет даже процветать, – но Салли будет трудно переносить школьную обстановку. Фиона дала себе слово, что у детей будет иное детство, чем то, которое оставило у нее ненавистные воспоминания.

Брет как-то сказал ей, что единственное, что пугает ее больше, чем то, что муж и дети не смогут обходиться без нее, заключается в том, что она поймет, что они справятся и без нее. Подонок! Но, возможно, в чем-то он и прав. Возможно, именно в этом и заключается извечная мучительная дилемма, связанная с материнством.

Она никогда не была особенно хорошей матерью, и понимание этого угнетало ее. Она никогда не мечтала о материнстве, как Тесса. Фиона никогда не испытывала тяги к детям: малыши ее друзей утомляли ее своими бесконечными требованиями и тем беспорядком, который они устраивали в доме. Дети плакали чересчур громко; слишком часто их рвало, а от испачканных пеленок исходили неприятные запахи. Даже когда она держала на руках собственного ребенка, ее больше всего беспокоило, как бы он не испачкал ее платья. Няня, ухаживающая за детьми, заметила это с самого начала, и Фиона не раз ловила ее осуждающий взгляд. Он говорил: это я для них настоящая мать, а ты для этой роли не годишься.

Хотя от Фионы не было толку при уходе за детьми, но она отнюдь не желала отстраняться от них. Материнские дела были неизменно в списке ее обязанностей. Она всегда беспокоилась о них, хотела, чтобы они были среди самых умных в школе, и больше всего надеялась, что в недалеком будущем, когда дети подрастут, она займет достойное место в их жизни. Однако больше всего они нуждались в ней именно сейчас. Но, видимо, уже было слишком поздно. Может, ей стоило уйти из лондонского Центра и всецело посвятить себя детям, как она в свое время отдала себя учебе и работе.

Не проходило и дня, чтобы она не сказала себе: необходимо встретиться с Бретом и сообщить, что у нее изменились планы. Но каждый раз, вступая с ним в разговор, задолго до того, как она подходила к этой теме, он успевал убедить ее, что основной ее долг – перед страной и департаментом. Даже генеральный директор с непривычной для него серьезностью разговаривал с ней, когда речь заходила о схеме ее внедрения в качестве полевого агента высочайшей степени важности. Конечно, это доказывало, что и женщины способны справляться с разведывательной деятельностью не хуже мужчин. Вот эта мысль больше, чем что-либо другое, и помогала ей держаться, когда ее окончательно оставляло присутствие духа.

С самого начала года размолвки и трудности в общении с Бернардом стали учащаться. И дело было не только в ошибках Бернарда: ситуация была не из легких и для него. Операция «Рейсцуг», можно сказать, провалилась: трое из их людей погибли, во всяком случае, ходили такие слухи. Макс Бузби помнил массу материала, но вернуться ему не удалось. Бернард не распространялся на эту тему, но все, кто его знал, видели, в каком он подавленном настроении.

Бернард теперь был официально «освобожден» от полевой работы, и, как бы стараясь утешить ее, Брет специально подчеркнул тот факт, что департамент принял решение, в соответствии с которым Бернарду теперь придется работать только за письменным столом. Нет, он не возглавит немецкий отдел. Он достанется Дики Крайеру – пустому и тщеславному человеку. Бернард был первым кандидатом на этот пост и конечно же справился бы с его задачами со свойственными ему находчивостью и умом, но у Дики имелся опыт административной работы, а также контакты и связи, которым департаментом отдавалось предпочтение для высокопоставленных сотрудников. Бернард же сказал, что у Дики только и имеется что галстук выпускника респектабельной старой школы, а Бернард вообще довольно нетерпимо относился к подобным вещам. Она прикинула, уж не Брет ли отвел кандидатуру Бернарда из-за ее задания, но тот настойчиво убеждал ее, что это решение было принято на самом верху.

Она не сомневалась, что все перипетии ее семейной жизни сейчас же прекратились бы, разреши ей Брет довериться мужу. Пока этого не произошло, ей порой было трудно отчитываться за свои поступки. Ей и так было нелегко, когда приходилось всего лишь проводить встречи с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Теперь же к ним прибавились частые встречи с Бретом для инструктажей и изучения массы материалов, которые относились к тому разряду данных, о существовании которых Бернард даже не догадывался. Бернард был умен и сообразителен. Она не имела права совершать даже мельчайшие ошибки, по которым он мог бы догадаться, что происходит, а ГД лично взял на себя обязанность предупредить ее: если Бернард догадается о грядущих планах, все провалится.

Бедный Бернард, бедный Билли, бедная Салли. Она сидела на скамейке вокзала Ватерлоо, и они не выходили у нее из головы. Она чувствовала себя совершенно измотанной, опустошенной и больной. Слезы немного сняли напряжение, но не избавили от боли. Она поплакала в той сдержанной и достойной манере, которую вынесла еще из школы, и теперь сидела, глядя на вереницы людей, спешивших к своему отходящему поезду или прощающихся с близкими. Она убеждала себя, что скорее всего их беды и тревоги посерьезнее, чем у нее, но эта мысль ей не помогала, по существу, она чувствовала себя еще более одинокой.

Да и погода никоим образом не вселяла в нее бодрость. Стоял один из тех убийственно холодных и дождливых дней, которыми столь часто бывает отмечено английское лето. Все кутались в шарфы, поднимали воротники плащей. Сырой холодный воздух еще более усугублял мрачное настроение Фионы. Поезда приходили и уходили. Молодая женщина спросила у нее, сколько времени; мимо, отчаянно споря между собой, прошла супружеская пара. Голуби и воробьи, нахохлившись, примостились под коньком крыши, откуда стайкой слетали вниз, где бородатый человек на соседней скамейке стал бросать им крошки. Ей показалось, что она уже давно сидит тут, наблюдая за птицами.

– Прошу прощения, мадам. – Подняв глаза, Фиона увидела двух мужчин: станционного полицейского и человека в штатском. – Несколько минут назад вы, кажется, разговаривали с молодой женщиной? – обратился к ней полисмен.

В первое мгновение ей показалось, что он собирается приказать ей подняться, или арестовать за приставание к прохожим, или причинить какие-то другие неприятности, но потом она поняла, что человек в штатском – не полицейский.

– Да, а что?

– Она была в темно-синем пальто, с красным шелковым шарфиком? Темные волосы. Симпатичная девушка. – Это были слова мужчины в пальто из верблюжьей шерсти. Он вежливым жестом, удивившим ее, снял шляпу, и она заметила загар на его руках. Чувствовалось, он нервничал.

– Она всего лишь спросила у меня, сколько времени. Она спешила на поезд в Саутгемптон, – сказала Фиона. Ее прервало громкое и невнятное объявление о прибытии какого-то поезда, и она подождала, пока стало тише. – Во всяком случае, она так сказала.

– У нее была большая зеленая пластиковая сумка на ремне через плечо, – сказал мужчина.

Скорее он задает вопрос, поняла она.

– Сумка у нее была, – ответила Фиона. – Но больше никаких деталей я не заметила.

– С вами все в порядке, мадам? – спросил полисмен. Он обратил внимание на ее красные, заплаканные глаза.

– В полном, – твердо сказала она. Взглянув на часики, она встала, давая понять, что ей пора двигаться.

Полицейский кивнул. Ему хотелось верить ей; да и не похоже, что от нее можно ожидать неприятностей.

– Речь идет о дочери этого джентльмена, – сказал он.

– Мое имя Линднер. Адам Линднер. А ей всего шестнадцать лет, – сказал мужчина. – Она удрала из дому. Выглядит она старше. – У него был мягкий заморский акцент, происхождение которого она не могла определить.

– Мы позвоним в Саутгемптон, – коротко сказал полицейский. – И по прибытии поезда ее снимут.

– С ней кто-то был? – властно спросил отец.

Фиона посмотрела на него. Он был высокий, атлетического сложения; лет ему, скорее всего, было около сорока. Его густые усы были аккуратны причесаны. Прямые брови и немного приплюснутый нос на задубленном лице. У него была бесхитростная симпатичная внешность тех грубоватых киногероев, фотокарточки которых она пришпиливала над своей кроватью в школьные годы. Одежда на нем была дорогая и хорошего покроя, в том стиле, который предпочитают иностранцы, когда хотят походить на англичан: великолепное пальто из верблюжьей шерсти, узел модного галстука был заколот золотой булавкой, блестящие туфли модели «оксфорд».

– Да, – сказала она, – с ней был мужчина.