Лен Дейтон – Мексиканский сет (страница 15)

Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость – исповедовать какую-нибудь элитарную философию.

Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого – протестантской Германии аристократов и Handkuesse[16], серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes[17] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.

Зена подготовилась к Kaffee-Trinken[18] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог, и миниатюрные узорчатые салфетки, которые мы прикладывали к губам, – все это было составной частью типично немецкой церемонии. Такую сцену можно наблюдать в процветающих пригородах сотни западногерманских городов.

В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau[19]. Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur[20]. То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.

Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.

– Бидерман всегда был одиночкой, – наконец заговорил он. – У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?

Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.

– И оба брата участвуют в бизнесе? – спросил я.

– Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых – двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, – пояснил Вернер.

– А почему бы и нет? – вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. – Он умеет делать деньги, а остальные – только тратить.

– Ты его никогда не любил, да, Берни? – спросил Вернер. – Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

– Я его почти не знал, – ответил я. – Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

– Такой грязный, захламленный двор был, – вспомнил Вернер – скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. – А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. – Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. – Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

– Это был настоящий берлинец, – продолжил дальше я. – Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь – пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

– Ты говоришь о части его бизнеса – об автоперевозках, – вставил Вернер. – Так это была лишь малая часть всего дела.

– Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

– На транспортных перевозках он только терял деньги, – подчеркнул Вернер.

– Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, – продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

– Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

– Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

– Сейчас такие времена пошли, – поддержал беседу Вернер. – Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.

Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

– Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.

Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.

– Завербовать? – Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. – А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?

– Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.

Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.

– И кто будет пытаться сделать это?

– Дики хочет, чтобы ты.

Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств – возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.

– Да, это большой шанс, – зло произнес Вернер, – большой шанс на удачу. И Фрэнк Харрингтон и все прочие, которые мазали меня грязью все эти годы, получат новый предлог марать мое имя и дальше.

– Они должны отдавать себе отчет в том, что тут мало шансов, – успокоил я его. – Но если дело выгорит и Штиннес пойдет на это – о тебе вся деревня заговорит, Вернер.

Вернер вяло улыбнулся:

– И восточная часть деревни, и западная?

– О чем это вы тут говорите? – осведомилась Зена, вернувшись с кофе. – Небось что-то об Эрихе Штиннесе?

Вернер метнул на меня взгляд. Он понимал, что я не хотел бы продолжать разговор при Зене.

– Если я пойду на это, то Зене надо знать, Берни, – извиняющимся тоном произнес он.

Я кивнул. В действительности все, что я сказал ему, он все равно расскажет Зене, поэтому пусть уж она услышит об этом от меня и при мне. Зена налила нам еще кофе и положила перед нами коробку Spritzgeback, мелкого немецкого печенья, которое очень нравилось Вернеру.

– Так вы о Штиннесе, да? – снова спросила она, взяв в руки свой кофе – крепкий и без сахара – и устроившись в кресле. Даже в этом строгом платье она выглядела очень красивой: большие глаза, белые зубы, высокие скулы слегка загорелого лица делали ее похожей на произведение ацтекских золотых дел мастеров.

– Лондон хочет включить его в свою разведывательную сеть, – сообщил ей Вернер.

– Ты имеешь в виду – завербовать, чтобы он работал на Лондон? – захотела уточнить для себя Зена.

– Одно дело, когда вербуют обыкновенных людей и делают их шпионами, а другое – когда речь идет об офицере вражеской службы безопасности, с помощью которого можно обезвредить целую шпионскую сеть.