Лен Дейтон – Мексиканский сет (страница 10)

Трудно было поверить, что передо мной тот нервный мальчишка-школьник, которого я знал по Берлину. Дело не в сильном американском акценте, приобретенном им в дорогой школе на Восточном побережье США, а в его манере держаться внешне и, я бы сказал, внутренне. Пауль Бидерман стал действительно американцем, и таким, каким может стать только немец.

– Да, эта история очень неприятна, – посочувствовал ему я.

– Я три дня валялся без сознания. Шесть месяцев провел в больнице, включая восстановительный курс. Шесть месяцев! Теперь я ненавижу больницы. – Он сделал пару глотков кофе. Это был крепчайший мексиканский кофе, из которого Бидерман сделал вообще дьявольский напиток, у меня от него даже во рту онемело. – А потом я связался с этими мерзавцами и с той поры не спал нормально ни одной ночи. Ты меня понимаешь, Бернд? Правда, не спал буквально ни ночи с тех пор, как это началось.

– Надо же, – сказал я, чтобы не молчать.

Вообще-то я не собирался тут распускать язык и намеревался прикинуться усталым человеком, которому все надоело и который хочет посидеть и помолчать. Но узнать мне кое-что хотелось, особенно после того, как я послушал Штиннеса и его друга, говоривших о Бидермане так, как если бы он был агентом КГБ.

– Эти русские, шпионы… – Бидерман замялся. – Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, да?

Когда он говорил это, то смотрел поверх моего плеча, словно желая понаблюдать за птичками на деревьях.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, Пауль, – ответил я.

– Потому что ты сам с этим связан?

– В некотором роде.

– Я как-то говорил со своей сестрой Поппи, она встретила тебя на обеде в доме одного из берлинских шпионов. И ты, стало быть, тоже один из них, Бернд. И всегда, возможно, был им. Из-за этого отец и послал тебя учиться в берлинскую школу, а не отправил в Англию – как делали другие британские семьи, когда детям наступало время идти в школу?

– Что это за люди были, Пауль? Те, что приезжали ночью?

– Я и не видел, как ты тут появился. Я уходил с ружьем пострелять ящериц. Не знаю, как ты, а я терпеть не могу ящериц. Вот эти двое «русские», – произнес он по-русски, – тоже как ящерицы противные. Особенно который в очках. Я знал, что они приедут, так и вышло…

– А насколько хорошо ты их знаешь?

– Они меня ловко захомутали. У меня было столько русских, с которыми я имел дело, что я и со счета сбился. А этих двух прислали из Берлина. Тот, у которого сильный берлинский акцент, представляется Штиннесом. Но на самом деле он не немец, а русский. Другой – Павел Москвин, так он называет себя. Звучит как ненастоящее. Ты как думаешь, это не кличка у него? Я пока не установил, с Москвой они связаны или работают на восточногерманскую разведку. Ты как полагаешь, Бернд?

– Ну, Москвин означает «человек из Москвы». Это может быть и настоящей фамилией. У них дипломатическое прикрытие?

– Говорят, что да.

– Тогда это русские. КГБ почти всем своим дает дипломатическое прикрытие. Восточные немцы – те другое дело. Они в основном работают в Западной Германии и засылают свою агентуру под видом беженцев.

– Почему?

– Это составная часть скоординированного плана. Восточногерманского агента очень трудно выявить в Западной Германии. Им там нет необходимости в каком-то прикрытии. И в других частях мира получается такая же картина: русских с дипломатической крышей выявляют и выгоняют, а восточногерманская разведывательная сеть остается.

– На мои вопросы они никогда не отвечают. Теперь, когда я большую часть года нахожусь в Мексике, я подумал было, что они оставят меня в покое.

Не большую часть времени, а большую часть года, большую часть финансового года. У Бидермана – финансовая шкала времяисчисления.

– А как ты связался с русскими, Пауль? – спросил я, стараясь, где можно, использовать его фразеологию.

– А что мне было делать? У меня до сих пор половина родственников живет там, в Ростоке. Что ж мне делать? Пошлю я эту братию к черту, а они отыграются на моих родственниках.

– Да, надо было бы послать.

– Ну а я этого не сделал, – продолжал Бидерман. – Решил подыграть им. Но я сказал им, что ничего серьезного делать не буду. Помогал им по мелочам.

– На что им удалось уговорить тебя?

– Отмывал деньги. Они ни разу не просили у меня денег. Этим добром они могли швыряться как угодно. Чего-чего, а этого у них полно. Немецкие марки им надо было поменять на доллары, шведские кроны – на мексиканские песо и наоборот, латиноамериканские деньги – на голландские гульдены.

– Они могли делать это на обменных пунктах в Западном Берлине.

Бидерман улыбнулся, потом взгляд его на мгновение застыл, нацеленный на что-то за моей спиной.

– За, – сделав глоток кофе, произнес он, на мгновение забыв, что беседа ведется на английском языке. Бидерман потрогал лицо, будто впервые обнаружив на нем ужасный шрам. – Это не одно и то же. Мне приходили переводы на большую сумму, а я должен был передать их дальше – в виде вкладов и взносов на небольшую сумму.

– Передать каким образом?

– По почте.

– И малыми суммами?

– Сто долларов, двести. Больше пятисот ни разу не посылал. В долларах или по эквиваленту в других валютах.

– Наличными?

– О да, наличными. Никаких чеков. – Бидерман заерзал в кресле, и у меня создалось впечатление, что он сожалеет о сделанном признании. – Крупными купюрами, в обычных конвертах. Заказными – ни в коем случае. Это значит, что много имен, адресов, почтовых формуляров. Это очень рискованно, говорили они, если посылать таким образом.

– И куда направлялись все эти деньги?

Он поставил кофейную чашку на стол и стал шарить в карманах брюк в поисках сигарет, потом встал и посмотрел по сторонам. На столе лежал серебряный портсигар. Бидерман подошел, достал сигарету, потом протянул его мне. Это был с его стороны этакий не бросающийся в глаза способ потянуть время. Некоторые психологи называют это «страстью к перекладыванию предметов». Чтобы помешать ему повторить ту же процедуру при поиске спичек, я бросил ему свои. Он зажег сигарету, а потом помахал рукой, нервно отгоняя дым от лица.

– Куда они шли, ты знаешь, Бернд. Профсоюзам, движениям за мир, за запрещение ядерного оружия. При этом не остается никаких следов Москвы. Это вроде как деньги от «простых людей». Ты ж не вчера родился, Бернд. Все мы прекрасно знаем, как это делается.

– Да, все мы прекрасно знаем, как это делается, Пауль.

Я резко развернулся и посмотрел на него. На маленьком сервировочном столе стояла бутылка с коньяком, на которую уже покусились мы со Штиннесом. Не к ней ли был до этого прикован его взгляд? Теперь он смотрел не на нее, а на меня.

– Ну что ты на меня так смотришь? – заговорил Бидерман. – Я волновался за своих родственников. Если бы я не сделал их паршивые деньги «кошерными», им кто-нибудь другой сделал бы. Что от этого, мировая история, что ли, повернется?

Говоря это, он продолжал ходить по комнате, рассматривая мебель, словно видел ее впервые.

– Не знаю, Пауль, что случится с историей. Ты человек, который получил очень дорогое образование: учился в Швейцарии, в Америке, по окончании – два года в Йельском университете. Это ты мне должен сказать, повернется ли от этого мировая история.

– В старые времена ты не возвышался надо мной, – заметил мне Бидерман, – и не глядел на меня сверху вниз, когда продавал мне старый «феррари», который не вылезал у меня из ремонта.

– Хорошая была машина, у меня с ней не было никаких хлопот, – возразил я. – А продал я ее только потому, что уезжал в Лондон. А тебе надо было лучше ухаживать за машиной.

Какой же он злопамятный! Я и думать забыл, что когда-то продал ему машину. Может быть, вот так богатые становятся еще богаче? Помня мельчайшие обидные детали каждой заключенной сделки?

Продолжая расхаживать и держа во рту сигарету, он подошел к компьютеру и пробежал по клавиатуре, словно собираясь поработать на нем.

– Сейчас становится все труднее и труднее, – продолжал Бидерман. Он повернулся ко мне. Дым сигареты, поднимаясь, прикрыл его лицо будто вуалью. Дым попал в глаза, и он зажмурился. – Сейчас мексиканцы национализировали банки, песо падает со страшной скоростью, и появляются все новые правила, регулирующие операции с иностранной валютой. Не так-то просто иметь дело с этими переводами, не привлекая к себе внимания.

– Так пожалуйся русским, – посоветовал я.

– Мне не нужно, чтобы они решали мои проблемы. Я вообще хочу выбраться из этого бизнеса.

– Тогда об этом скажи им.

– Рискнуть, а потом думать, что там с моими родственниками?

– Ты так рассуждаешь, как будто ты великий, незаменимый шпион. Если ты скажешь им, что, мол, все, хватит, то на этом все и кончится.

– Они убьют меня, – задумчиво произнес Бидерман.

– Чепуха, – возразил я ему. – Не такая уж ты важная персона, чтобы тратить на тебя время и силы.

– Они убьют меня в назидание другим. Перережут горло и сделают так, чтобы все знали за что.

– Не будут они тебя трогать в назидание другим, – убеждал я его. – Зачем им это? Чего они точно не хотели бы – так это привлекать внимание к своей сети подпольного финансирования. Нет, если они будут думать, что ты держишь язык за зубами, они не будут тебя трогать, Пауль. Они будут уговаривать, стучать по столу, орать на тебя, угрожать – в надежде, что ты сдрейфишь и снова возьмешься за работу. Но как только они поймут, что твое решение окончательное, – сразу успокоятся и отстанут.