Леля Немичева – Мистика Степи 3 (страница 2)
Свеча, ровно горевшая до этого, вдруг затрещала, задымилась чёрным дымом и погасла, словно её захлебнула сама тьма.
А за окном, в кромешной тишине, раздался протяжный, нечеловеческий вой, от которого кровь стыла в жилах.
Как мы летели кубарем к выключателю, путаясь в ногах и давя друг друга, – не помнит, наверное, никто. Потом крестились, кто как умел. Нас в ту пору молиться не учили.
А потом сидели, прижавшись друг к другу, и до самого утра, вглядываясь в окно, дожидались, когда же можно будет бежать из дома.
После этого ни один из нас больше не прикасался к блюдцу.
Спустя много лет, встретив давно не виденную подругу, я услышала от неё историю, которая произошла у неё дома.
Заболела её старшая сестра. И, как водится у нас в Элисте, в ход пошли все средства – от врачей до знахарок. Поехала моя подруга в Ростовскую область к одной такой знахарке, прихватив фотографию сестры.
Взяла та фотографию, провела рукой по глянцевой поверхности и говорит:
– Смотри.
В углу снимка, будто проявившись из тени, возникло лицо девушки.
Подруга с ужасом узнала её: эта девица приходила на свадьбу к её сестре в их родительский дом, сидела за одним столом, улыбалась и поднимала бокал.
– Не просто сестра твоя заболела. Сделала ей эта девка. И принесла с собой порчу, – безжалостно продолжала знахарка. – Но порча была наговорена на имя и год рождения сестры. Ещё две Оли этого года пострадали, которые были на свадьбе.
И ведь правда, – рассказывала подруга, и голос её дрожал. – Одна Оля попала в реанимацию, её еле вытащили. А другую, нашу соседку, насмерть сбила машина.
Мы сидели и молчали, и тишина между нами была густой и тяжёлой.
И я подумала о том, как тонка и ненадёжна грань между детской игрой и взрослым, осознанным злом. Мы в шестнадцать, сами того не ведая, постучались в ту же дверь, что и та девушка со свадьбы.
Только нам было любопытно наше будущее. Мы не желали никому зла и отделались лишь испугом от потухшей свечи и леденящего душу воя.
А она…
Она принесла этот ужас с собой в кармане, вложила в него имя, дату рождения и всю лютую ненависть своего сердца.
И ужас этот, выпущенный на волю, уже тихо просачивался в жизни ни в чём не повинных людей, ставших всего лишь мишенью в чужой игре.
И я подумала о том, какую лютую, молчаливую ненависть может годами вынашивать в душе человек. Не вспышку гнева, не сиюминутную злобу, а тупой, холодный червь, который точит изнутри, пока не останется одна лишь скорлупа, наполненная ядом.
Эта девица сидела за свадебным столом, улыбалась, поднимала бокал, а в это время её разум, словно бухгалтер, ведущий чёрную книгу, высчитывал:
«Вот они, счастливые, а я?..
Вот она, невеста, вся в сиянии, а мне достались лишь её огрызки внимания.
Вот этот смех, а обо мне забыли».
И она не просто завидовала. Она собирала эти обиды, как стервятник копит кости, чтобы потом, в тиши своего уродливого мира, свить из них гнездо для чёрного обряда.
Она не хотела просто навредить, она хотела присвоить, уничтожить, стереть чужое счастье, потому что своего у неё не было.
Самое страшное, что она не была чудовищем. Она была обычной женщиной, у которой этого главного в жизни не случилось. И эта недостача превратилась в чёрную дыру внутри. А чёрные дыры, они ведь всё втягивают и чужой свет, и чужую радость. Не со зла, а по природе своей. Только от этого никому не легче.
Чтоб ты иссохла, как сия трава
Элиста. Лето. Шесть утра, а солнце уже печёт макушку. Я, в ночнушке, с куклой под мышкой, терпеливо жмусь на крылечке. Жду, когда бабушка подметёт двор, брызнет из ведра той самой едкой, пахучей водой, чтобы мухи до полудня не докучали.
Потом переоденет меня, накормит горячей кашей, и мы пойдём поливать огород. А там моё любимое развлечение: ловля медведок. Целая наука для ребёнка. Ухватить её так, чтобы клешнями за палец не цапнула, и бросить в курятник, на радость курам.
Вот такие у нас были забавы.
– Бабуль, – говорю я, отмахиваясь от назойливой утренней мухи, – расскажи ещё чего-нибудь.
Бабушка на мгновение замирает, опершись на метлу, и смотрит куда-то в сторону степи, будто ловит оттуда ниточку давнего рассказа.
– Ну, что тебе рассказать?.. Это моя бабушка сказывала. Было это в селе Камызяк, что на протоке Волги. Люди там жили за счёт рыбы, которой видимо-невидимо. Село то и прозвали – Золотое дно.
Жила там семья Кузьминовых. Глава, Прокофий, был суровым и богатым. В селе его побаивались. Мог, если что не по нём, большие неприятности устроить. Была у него дочка, Аграфена. Девка неказистая, а нрав, что острый нож. Людей сторонилась, слыла нелюдимой.
По соседству с ними проживал вдовец Ефим с сыном, Степаном. Пока дети маленькие были, жили дружно. А как подросли, влюбилась Аграфена в Степана. Да только он глаз не сводил с Марфы, девушки из бедной семьи. Уж и сватов к ней собрался слать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.