Леда Высыпкова – Пропащие (страница 9)

Публика так расшумелась, что у Вёха выросли за спиной крылья. Дождавшись гимнасток за кулисами, он сменил их с балансиром и факелами, стараясь держать себя в узде.

Для начала под размеренный бой Корна он провёл огнём по коже на руках. Всё делал медленно, так медленно, чтобы поверили, что у него драконья шкура и он совершенно не чувствует жара. От хорошего топлива и намотки его и не бывает, но кто будет проверять? Запрокинув голову, ртом затушил один и второй факел, подхватил балансир и завертелся с ним, слушая нарастающую тишину. Когда людям всё равно, то они болтают и смеются, но не в этот раз. Тишина означала, что вот-вот все закричат и захлопают. Не так, как гимнасткам, но с чувством и восхищением. Некоторые танцы Нага настраивали на особый лад: факир был жрецом огня, пожиравшим пламя, дышавшим пламенем, неопалимым, спокойным и отрешённым. Трюки в тот вечер завлекали не риском, но мастерством.

Когда Змеёныш закончил, на смену ему снова вышли Вакса и Тиса, уже переодевшиеся для следующего номера. Ему ужасно не хотелось уходить, он знал, что сможет остаться и отлично импровизировать, но если девушки замешкаются, сослужит им медвежью услугу.

Закулисье встретило привычным запахом промасленной материи, и на этот раз там расположилась смуглая певичка и три незнакомых лабуха. Такие точно не ночуют на свалках. Вёх самодовольно решил: они будут лишь пользоваться толпой зевак, которую собрала труппа Инкриза. И Корн вполне может превзойти её барабанщика с дорогими настоящими инструментами.

По привычке Змеёныш отхлебнул из своей счастливой фляги, присев на коврик. Проверил инвентарь – ничего не горело и не дымилось, лежало поодаль от ткани.

Музыканты смеялись и обсуждали что-то своё. Поддержать разговор не было шансов, и Вёх вылез погулять на ярмарку, как только пришёл в себя.

Ночь пахла черносливом, дымным и сладким. Розовые отблески факелов дрожали там и тут, ползли по брусчатке. Встав посмотреть со стороны последние минуты представления, Вёх обнаружил, что на том месте, где вчера топталась синичка, теперь нарисовался высокий резной стул. На нём восседал какой-то горбоносый плешивый старик в светлой рубашке с воротничком, а рядом с ним, видимо, на табуретах, расположились двое молодых ребят. Один из них обритый наголо, другой с зализанными, как у всех модненьких ублюдков, волосами.

– Что за странная компания, вы не знаете? – кротко спросил Вёх сухую долговязую женщину с лицом сплетницы.

Она молча посмотрела на него и медленно проговорила внезапно низким голосом:

– Это же Амьеро. Весь город о нём судачит. Гиль Амьеро, который выпускает керосин. А рядом двое сыновей.

– Ого! Вот так шишка! А что он делает в Экзеси?

– Вероятно, он следует в Грейс, на завод. Там, кажется, стачка…

В Грейс Вёх и сам покупал керосин. На бутылках красовалась печать с буквой «А», но он не интересовался, кто держит производство. Да, пожалуй, этот выводок имел полное право полюбоваться на то, как славно горит их товар. Без керосина тысячи горожан бы жили как пещерные люди, пытаясь сготовить себе пищу на кострах. Не топить же летом печь, рискуя спалить весь дом.

Кто-то привалился сбоку к Вёху, и незнакомка молча унеслась в толпу, словно курица в кусты. А бежать было отчего: Эспе пялился на всех своими безумными жёлтыми глазами, всегда наготове изречь что-нибудь этакое.

– Ну, здравствуй, факир! А я видел, как ты выплясываешь. Твоя мама должна гордиться тобою! – прошептал он с шакальей улыбкой.

– Здравствуй, Эспе. Я думаю, она и правда гордится.

– Что ей передать?

– Передай, у нас всё прошло хорошо. Она ведь издалека не видит.

– Как скажешь, важная персона!

От шамана всегда веяло какой-то блаженной добротой и травами. Старую матерчатую куртку он пропитывал отваром чёрной живокости то ли от лихорадки, то ли за какой-то магической надобностью. Эспе казался бродягой, если к нему не присматриваться. Пожалуй, бродяги не заплетают себе мелкие косы в волосах и бороде.

Он относился хорошо не ко всем, но Инкриза и Фринни почитал вполне искренне, как и юных циркачей. Когда он в первый раз им встретился, то улыбнулся, словно старым знакомым. Эспе мог подолгу молча находиться рядом, сам говорил мало, но если кто-то в Экзеси мог дать дельный совет на любую тему, то это был он. Настоящий шаман из дикарей, делающий в городе денежки.

Номер закончился. Старик Амьеро досматривал его, подавшись вперёд в своём кресле, словно видел что-то очень важное. Как только раздались аплодисменты, он стал крутиться, обращался то к одному хлыщу, то ко второму. Обритый наголо громко расхохотался. Змеёныш подумал: «Это ведь для них не развлечение, а так. Сейчас они уедут на гостиный двор в свои роскошные комнаты и там… Интересно, как кутят владельцы целых фабрик и заводов?»

Задействовав всю свою испорченность, Вёх безудержно фантазировал о разных запретных развлечениях, чтобы не скучать, пока выступают музыканты. Звучали они не так плохо, да и певичка старалась, но Змеёныш смотрел на них с сожалением. То ли дело – настоящий большой концерт, на котором зажёг бы двоюродный дядька со своей бандой! Но вход на такой был заказан с тех пор, как Инкриз с ним поссорился.

Когда от заката не осталось и следа, Вёх поплёлся домой. Над его головой снова взошли колкие звёзды, но теперь обзору мешали громады кучевых облаков. Когда он обратил на них внимание, то подумал, что ночью те могут начать с грохотом сталкиваться друг с другом, а то и ливень пойдёт. Тогда он закутается в одеяла и будет спать как убитый, зная, что в безопасности. Иногда в такие ночи к ним забредали животные, приваливались горячими меховыми спинами и дремали рядом. Рано утром они исчезали. Летние бури ещё ни разу не наносили ущерба их жилищу и поэтому не пугали.

По голосам Змеёныш различил, что на этот раз у костра собрались все четверо. Он поспешил убрать в угол балансир и умыться. Заодно он вытащил из тайника под лежанкой мешочек с сухими ломкими шляпками алой ряги – кое-какого интересного гриба. Хорошая штука на вечер: галлюцинаций не вызывает, спится хорошо, да и с утра никаких последствий. С кухни донёсся звук, с которым пробка покидает горлышко бутылки, и грудной смех Инкриза. Н-да, ему всё же не стоило знать, чем балуются дети.

Вёх приволок угощение к костру, и каждый выбрал себе кусочек по размеру. Вакса вовсе сцапала целую нераскрывшуюся шляпку в форме половинки яйца, о которых говорили, что они сильнее всех. Корн открыл большую пивную банку, которую стали передавать по кругу. Проглотить сухой гриб без запивки непросто.

– Жалко, молока нет. Без него подташнивает.

– Ишь чего, – заворчал Вёх, – потерпишь пять минут.

– Отвык от такого.

– И очень напрасно. Ряга – полезная штука. И кишки в порядке будут, и нервы.

– Моим нервам надо кое-что покрепче.

– Путаешься с кем попало и не спишь, вот и психуешь. Инкриз ещё не надрал тебе задницу? – спросила Деревяшка.

– Надрал. Морально. Но ты пойми, Тиса, не будем же мы вечно ездить по городам и обручи крутить. Вот лет в сорок мы чем заниматься будем?

Кукурузина поудобнее устроился на своей плотной брезентовой куртке, расстеленной у огня. Обычно Корн не откровенничал, а теперь расселся как древний философ и уставился вдаль.

– При такой жизни мы сдохнем в тридцать, – отозвалась Вакса.

– Ты нам в «Чертовнике» работу, что ли, ищешь? – усмехнулся Вёх. – Спасибо, я в своё время уже надышался выблеванным бренди, пока драил там всё.

– Я понятия не имею! – Корн опустил выгоревшие ресницы. – Сам не знаю, что дальше. Пытаюсь обрастать связями, а толку! У остальных всё идёт по накатанной. Некоторые вообще не задумываются ни о чём, у них деньги будут всегда, и не надо горбатиться.

Змеёныш усмехнулся:

– Где-то не там ты связями обрастаешь. У всех городских детишек есть хотя бы один родитель и какой-никакой угол для жизни. Они могут в лавку устроиться. Угол можно купить, но откуда деньги взять? Короче говоря, это не наша дорожка.

– В том-то и дело. Иногда я вспоминаю, в какой я заднице, и просто руки опускаются. Чем больше горбатишься, тем меньше имеешь. Я думал, надо экономить, но уже не представляю себе, на чём. Денег просто вечно нет. Дали бы мне хоть возможность себя показать на нормальной работе…

– Ну вот работаешь ты в лавке. А дальше что? Год работаешь, два. Одни и те же рожи, один и тот же товар. Некоторые из горожан на пять миль не отъезжали от дома. Мы исколесили всю местность от океана до гор. И угол у нас есть в каждом местечке.

– Нельзя так. Просто нельзя. Мы станем обычным никому не нужным отребьем, – поморщился Корн.

– Ты накрутил себя слишком, – скривилась Тиса, – никто не знает, что завтра будет. Может, хуже. Может, лучше. Какой-то ты задумчивый стал, как будто эльтай ешь. Очнись, Кукурузина, ты молод и жив-здоров.

Корн, ко всеобщему удивлению, опустил шишковатую от коротких кудрей голову и промямлил:

– Эльтай отвлекает от этого всего.

– Совсем с башкой поссорился? От него можно сдохнуть запросто, – Вакса глянула на старого друга исподлобья.

– Не-а. Если секрет знать – он не вредный. Просто запиваешь солёной водой, и всё.

Эльтай рос исключительно осенью, да ещё и не каждый год. Её добывали дикари и продавали в город, но Вёх не мог себе представить, чтобы компания, в которой развлекалась синичка, промышляла такими опасными вещами.