Лебрута алей Ла – Татарская жена (страница 17)

Хурмат — это когда оба помнят: это не соревнование. Не спорт. Не достижение.

Это — молитва. Телами.

В Коране есть сура о близости между супругами. Её редко цитируют — стесняются. А зря.

«Они — одеяние для вас, а вы — одеяние для них».

Одеяние. Не инструмент, не объект — одеяние.

Одеяние — защищает. Согревает. Скрывает наготу от чужих глаз.

Муж и жена — защита друг для друга. Тепло. Укрытие.

Не два отдельных человека, которые иногда занимаются сексом. Одно целое. Одеяние, сшитое из двух тканей.

Когда я впервые поняла это — изменилось всё. Близость перестала быть «процедурой» и стала — таинством. Перестала быть «отношениями» и стала — единением.

Рустам чувствовал так же. Может, потому мы и нашли друг друга.

Прабабушка Зайтуна писала о том, как изменились их отношения с Закиром после рождения первого ребёнка.

«Мужчины боятся материнства жены. Боятся, что она станет только матерью и забудет быть женой.

Закир боялся тоже. Я видела — в его глазах страх. Как будто Миляуша украла меня у него.

Сорок дней после родов — так положено — мы спали отдельно. Он в сенях, я с ребёнком.

На сорок первый день я уложила дочь, оделась красиво — платье, платок нарядный — и вышла к нему.

— Иди сюда, — сказала.

Он смотрел — не верил. Думал, наверное, что я устала, что не до него, что теперь навсегда — только ребёнок, только пелёнки, только молоко.

Я подошла первая. Взяла его руку. Положила себе на сердце.

— Я — здесь, — сказала. — Никуда не делась. Миляуша — дочь. Ты — муж. Это разное.

В ту ночь было... — я не знаю слов — ...как возвращение домой. После долгого пути. Когда устал, соскучился, и вот — порог, и за порогом — тепло, и знакомый запах, и руки, которые ждали.

После той ночи он перестал бояться. Понял — материнство не убивает жену. Материнство делает её богаче. Глубже. Женственнее.

Женщина, которая родила — знает о своём теле больше. Чувствует острее. Любит сильнее.

Это — дар, не потеря».

Современные женщины часто жалуются: после родов муж смотрит как на мать своих детей, не как на женщину. Желание умирает. Страсть гаснет.

Татарские женщины знали секрет: не давать этому случиться.

После сорока дней — вернуться к мужу. Не ждать, пока он «захочет». Не обижаться, что не проявляет инициативу.

Вернуться самой.

Напомнить: я — здесь. Я — та же. Я — твоя.

Это не унижение. Это мудрость.

Мужчины — странные существа. Они боятся отвержения больше всего на свете. Боятся услышать «отстань» или «я устала».

Поэтому ждут. Молчат. Отдаляются.

А женщина думает — разлюбил, не хочет, нашёл другую.

Нет. Просто боится.

Татарская жена знает: иногда нужно сделать первый шаг. Не из отчаяния — из силы. Из понимания, что огонь нужно поддерживать с обеих сторон.

Рустам однажды сказал мне:

— Знаешь, чего я боялся больше всего, когда мы начали встречаться?

— Чего?

— Что ты окажешься «современной». В плохом смысле.

— Это как?

Он помолчал, подбирая слова.

— Что для тебя близость будет... процедурой. Техникой. Что ты будешь оценивать меня по каким-то стандартам из интернета. Сравнивать с «нормой».

— А я?

— А ты оказалась настоящей. Живой. Без схем и методик. Просто — чувствуешь. Просто — отвечаешь. Просто — любишь.

Он взял мою руку.

— Это редкость, Асия. Поверь. Очень многие девушки потеряли это. Научились «технике», потеряли душу.

Я думала об этом потом. О том, как много мы — современные женщины — знаем про секс. Позы, точки, техники. И как мало — про близость. Настоящую, глубокую, где душа касается души.

Прабабушка Зайтуна не знала слова «оргазм». Но знала — как стать одним телом с мужем.

Мы знаем тысячу слов. Но не знаем — как перестать бытьдвумя.

В тетради мамы была запись о возвращении папы — о первой ночи после трёх лет трезвости.

«Он стоял в дверях спальни — и не решался войти.

Три года я закрывала эту дверь. Три года он спал в гостиной. Три года между нами — стена.

И вот он бросил пить. Вот он снова — мой Ильгиз. Тот, за которого выходила.

Но — не решается.

Я поняла: он ждёт разрешения. Не словесного — телесного. Ждёт знака, что можно. Что я приму.

Встала с кровати. Подошла к нему. Взяла за руку — ту, которая три года назад тряслась от водки, а теперь тряслась от страха.

— Входи, — сказала.

Он вошёл.

Мы стояли друг напротив друга. Как в первую ночь, сорок лет назад — молодые, незнакомые, напуганные.

Только теперь — другой страх. Страх, что не получится. Что слишком много времени прошло. Что тела забыли друг друга.

Я сделала первый шаг. Расстегнула пуговицу на его рубашке. Одну. Медленно.

Он понял. Выдохнул.

— Нафиса...

— Тихо. Не говори. Просто — чувствуй.

Мы учились заново. Как подростки — неуклюже, осторожно, с долгими паузами.

Но — учились.