Лазарь Лагин – Золотой характер (страница 50)
Как раз он хату ставил тем летом. То-оже Трофим не советовал. «Зря, говорит, Антон, затеваешь постройку. Что тебе, жить негде? Есть справный домок — и достаточно. К чему от людей отделяться?» Оно и верно, был у Антона приличный домок, да и семейство-то у него — он, баба и старуха, — хватало площади. Но надо ж Антона знать! Ему пить-есть не давай — дозволь королем пройтись перед народом. И пострадал же за то: красовался перед девчатами, объезжал неука жеребца да зазевался, а жеребец не промах — враз обезручил его! Отхватил кисть под самое запястье, так и ходит Антон с деревяшкой на левой руке, без войны инвалид, только и утешение — стучать по столу способней.
А тут возвысился, в славу вошел — дай ему особую хату! Съездил куда-то, погостевал у знакомца председателя, говорит мне: «Ну, Степа, думаю я всех председателей перешибить. Какими хозяйствами командуют, а живут, скупердяги, без всякой культуры. Надо научить». Я не против, пожалуйста, ты своим грошам господин! А грошей, скажу, было у него порядочно. Хоть и не жадюга, но своего не упускал. Еще до укрупнения назначали ему премии за всякий сверхплановый процент, ну, а когда укрупнились, продуктов-то побо́лело — премиальный процент, знаешь, как подскочил! За все брал премии.
Долго его Трофим отговаривал. «Подумай, говорит, что станица скажет. Вдовы-то еще кой-какие по трое в одной хате живут, теснота, яслей хороших нет в станице. Не рано тебе дворец заводить?» Но тут и Челомбитько не уступал: «Мои гроши — что хочу, то и строю! Мне тысячи в могилу не уносить». Но Лиходеда разве переговоришь? «Гроши тебе мешают? Много их? Так облегчись! Попроси собрание — уважат, скостят тебе жалованье…»
Не послухал Антон, затеял постройку. Чертеж выписал. Дом фасонистый: восемь комнат, службы при нем, котел паровой, ограда каменная. Дворец — не дворец, ну и похожего я в станицах не видел. Картинка! Привез из города мастеров, машины нанял, назначает на Октябрьскую новоселье.
А под покров… ну да под покров, помню, в субботу, и вышло это происшествие. Привез Лиходед гостей. Мы-то и раньше их дожидали. Гости дальние, из Китая, а стажировались по соседству, в совхозе, и Антон все собирался за ними, да шла уборка, было не до того. По обличью вроде студенты — моложавенькие, в парусиновых кителях, в кепочках, — но, оказалось, не студенты, а такие же председатели, как Антон, и не молодые совсем, а просто от рождения подбористые. Переводчика с ними не было, сами объяснялись, хотя и спотыкались, по правде сказать. Приезжаем на ток — они и пытают: «Ток?» — «Ток, говорю, дружик. Верно сказано». — «А там? — на провода показывают, — И там ток?» — «И там, объясняю, ток. И еще есть ток, где стрепета весной бьются». — «О!» — качают головой: много, мол, у вас токов… Нелегко им доставался язык.
Антон их по хозяйству водил. Заворожил! Блеснул достижениями! Ну, оно и было чем блеснуть! И обедать к себе позвал. Водочку выставил, красное вино, но китайцы, видно, не охотники насчет питья, пригубили — и кончено, и нам волей-неволей пришлось той же нормой причащаться. Разговоры пошли. То они распытывали, а тут Лиходед завладел беседой.
Я сперва не разобрал, куда он гнет. Беседуем, обыкновенно, про жизнь, китайцы поясняют, что дела у них только распочинаются, машин еще недохватка, того-сего, а Трофим кидает и кидает вопросы: да как, мол, у вас с тем, с другим, с продовольствием, с житьем, да как вы сами, председатели — руководящая часть?.. «А что ж, — старший говорит, — и мы как все! Раз народу трудненько — и нам той же мерой! Мы-то коммунисты! С людьми живем!» И рассказывает: были они в Москве, бачили в Кремле квартиру Владимира Ильича — вот так, мол, надо себя содержать…
Потом я его спрашивал, Трофима: чи оно было подстроено, чи само собой сошлось? Клянется и божится: само собой. Но я-таки думаю — он подстроил! Ты ж глянь: только они поговорили про Ильичеву квартиру — вот тебе Трофим поднимается и зовет гостей в клуб. И ведет их прямесенько мимо новой Антоновой хаты, а она же фасонистая, так свежей краской и горит! Остановились китайцы, да тут и любой бы остановился, кругом хаты как хаты, кубанские, под камышом, а она, раскрасавица, заморского образца, еще и крыша крутая, острая. Остановились, переглянулись, спрашивают: «Что это?»
Эх, подвел сатанячий Трофим! Челомбитько стоит на виду у всех, пот с него ручьем льется, а кругом же народ! Соседи подошли, бабы, ребятишки сбежались… Что сказать? «А это, говорит, товарищи гости, как бы вам понятнее объяснить… Это, в общем и целом…» Тут и ввязывается, ему на беду, Наташка Зинченкова, веселая такая вдовушка, язык — как помело. Ввязывается и от всей своей веселой души хочет пособить Челомбитьке: «Твоя же хата, Антон Федорович! Твоя! Так и скажи гостям, пусть полюбуются». Что тут с Антоном делается! Как вызверился, как заходился бабу чернить: «Ах, чертова цокотуха, тебя пытают!.. Извините, товарищи гости, не воспитали мы бабу… А это, в общем и целом, строение…» — «Ясли», — тихонько подсказывает Лиходед. «Ну, ясная вещь, ясли! Я же так и хотел сказать… Жара клятая разморила… Ясли для ребятишек!».
В один миг распрощался с домом. Уже потом мы подсчитали: в шестьдесят тысяч ему обошлась Наташкина подмога. Не будь этой чертячей бабы, может, и выкрутился б Антон… Почему в шестьдесят тысяч? Да он же грошей не взял с колхоза! Форсун отчаянный. Как закусил, так и понесся! Видно, рассчитывал: «Хоть хаты лишусь, зато слава по краю прокатится…»
— А при чем тут ЗИЛ? — спросил я.
— Все одной веревочкой связано. Как китайцы уехали, разонравился ЗИЛ Челомбитьке. И что это, мол, за карета: по стерне на ней не поедешь — грязи боится, едем с поля — нельзя баб подвезти, ковер запачкают. «Давай ее, Степа, продадим!» Отбили мы объявление в газете, наехали купцы-председатели, ходят вокруг ЗИЛа, облизываются, а брать не берут. Подозрительно им: почему это сам Челомбитько, известнейший человек, богатей и задавака, почему это он такую нарядную машину продает? Антон их всячески оплетал: и доктора, видишь, ему запретили ездить на мягком, и пятое, и десятое… Боятся! Походят, походят и прощаются: нет, мол, извини, Антон Федорович, раз уж ты продаешь, значит, какой-то вред от этой машины, ну ее к бисову батьке… Антон и цену сбавлял и купцов подпаивал и аж тогда продал, когда спустился к нам с гор какой-то смельчак, молча отсчитал гроши и угнал ЗИЛ. А Антон на радостях выпил добре и пересел на «мухобойку». Заметь: и «Победу» не стал покупать! Тоже форс особого рода. Все председатели на «Победах», а он один на «мухобойке». Демократ, глядите на него! Ему — краса, а мне — мучение… И Лиходед за меня не вступится. «Ничего, ничего, говорит, пока мяса вдесятеро не дадим и школу с интернатом не построим, вот это самая разлюбезная под вас машина!»
Степан Терентьевич осуждающие глянул на «мухобойку», сплюнул и добавил, вздохнув:
— Вот такое, браток, вытворяет этот Трофим, так он Челомбитька воспитывает… Что Антон? Да когда указ объявили насчет Героя, ему б, Антону, радоваться, а он в райком полетел. Выходит оттуда краснее красного, злой, распаленный. Я понять ничего не могу, а он: «Знаешь, Степа, Лиходеда-то не наградили!» — «Ну что ж, говорю, Антон Федорович, значит, не заслужил он. Сверху видней». — «Да сверху-то как раз одного меня и заметно! Откуда ж наверху будут знать, кто тут надо мной руководствует да мозги мне вправляет? То райком должен был представить, а в райкоме, видишь, новые люди — им дай показатели! А какие у Трофима показатели? Он не доярка, его литрами не взвесишь. А я, кабы это дозволялось, ей-богу, свою б награду переполовинил. Звезду, так уж тому и быть, себе б оставил, а орден Ленина ему, Трофиму, отдал…»
Степан Терентьевич покачал головой, не то удивляясь нежданной щедрости Челомбитька, не то осуждая его. Потом долго смотрел в разлет улицы. Там, цепляя за полыхающие провода, медленно катилось на покой пыльное солнце…
— Нет, видно, не дождемся Антона, — сказал он наконец. — Извини, браток, придется тебе шукать других попутчиков.
Мы простились, а через полчаса к «пятачку» подкатил попутный грузовичок и, громыхая, увез меня на хутор Бичовый…
КРАСНАЯ ШАПОЧКА
Доктор филологических наук Антон Ильич Тюльпанов выехал воскресным вечером в лес прогуляться на лыжах. Повернув по лыжне на просеку, он остановился на прогалинке, картинно освещенной заходящим солнцем, и, опершись на лыжные палки, блаженно закрыл глаза. «Боже, какое наслаждение, — думал Тюльпанов, глубоко втягивая в легкие кристально чистый, пахнущий хвоей, свежий морозный воздух, — все-таки мы, горожане, не умеем по-настоящему пользоваться дарами природы»…
Антон Ильич с удовлетворением прислушался к работе сердца: оно стучало ровно и радостно.
В прошлом году Тюльпанов болел гриппом, и после выздоровления сердце у него стало немного пошаливать. Несмотря на то что Антон Ильич был причастен к науке как ученый-филолог, о работе сердца он имел весьма смутное представление: какие-то два желудочка, левый и правый, предсердие, аорта, сердечная мышца, а что, как оно там устроено, он в подробностях не разбирался. Так приблизительно думал он и о работе автомобильного мотора: везет — и слава богу, а испортится — шофер разберется, ему там видней…