Лазарь Лагин – Старик Хоттабыч. Голубой человек (страница 49)
И все же по отдельным домам, по общему контуру можно было признать в площади Старых Триумфальных ворот будущую площадь Маяковского. Но никто, никогда и ни по каким приметам не признал бы Большую Садовую в той улице, на которую свернули Антошин с Фадейкиным. Утыканная через каждые двадцать саженей телеграфными столбами, с невысокими каменными тумбами, отделявшими узенькие тротуарчики от очень узкой (раза в три уже той, к которой с детства привык Антошин) проезжей части, она прятала свои низенькие, все больше одноэтажные дома в глубине обширных палисадников, огражденных от тротуара невысокими деревянными изгородями, а то и дощатыми заборами. На самом углу, там, где когда-то Антошин не раз стоял в очереди в ожидании билетов в театр «Современник», покосилась от времени и непогоды дощатая полицейская будка, еще более водонапорной походившая на дачный нужник. Возле нее лениво стоял городовой, спокойный, важный, скучный, как осенний дождик.
- Хороша! - похвалил Фадейкин Большую Садовую. - Садов-то, садов… Ровно как в деревне! Ей-богу!…
С яблоками было уже покончено, картуз снова грел ему голову, с веселым человеком познакомился. Настроение у Фадейкина было по этому случаю самое приятное.
- Да, - согласился Антошин, - не шибко столичный вид… Есть у тебя свободное время, Фадейкин?
- Времени, у меня сегодня хватает! - сказал Фадейкин. - Мне на фабрику надо к восьми часам… Прямо некуда мне нынче времени девать.
- Хочешь, зайдем со мной к одному человеку?
- Сродственник?
- Нет, не родственник. Ни разу его не видел и даже фамилии его не знаю.
- Угощение будет?
- Не думаю. Он меня не знает, а я его. Мне хочется посмотреть на него, потолковать. Да я ненадолго, ты не беспокойся.
- А мне чего беспокоиться? Времени у меня невпроворот. А может, мне лучше на улице подождать?… Я могу и на улице.
- Нет, давай уж лучше вместе. Веселей будет.
- О чем же ты с ним будешь толковать? Это мне непонятно. Вы же с ним не знакомы. И он тебя не звал к себе?
- Не звал. Я о нем в газете прочитал. Он о себе объявление дал, а я прочитал.
- Ишь ты, - уважительно глянул Фадейкин на Антошина, - газеты читаешь! А чего ты такого о нем в газете прочитал?
- Ищет место лакея. Хочу на него посмотреть.
- А чего на него смотреть? - удивился Фадейкин. - Что у него, два носа на личности или у него хвост растет?
- Как тебе сказать, - замялся Антошин. - Понимаешь, человек ищет место лакея. Значит, самолюбия у него, нету. Как будто нет у него возможности поступить на завод или на фабрику рабочим, или на железную дорогу, например…
- Рыба ищет, где глубже, - солидно изрек Фадейкин, - а человек, где лучше.
- А почему же ты сам в таком случае не подался в лакеи?
- Образования не хватает, - сокрушенно отвечал Фадейкин.
- А было бы у тебя образование?…
- А было бы у меня образование, - рассмеялся Фадейкин, - я бы, - он сделал небольшую паузу, - я бы пошел на железную дорогу на машиниста учиться. Очень это прекрасная специальность - машинист на паровозе!…
III
Они разыскали дом купца второй гильдии Вишнякова. На калитке висела дощечка: «Во дворе злые собаки» - и действительно, большая рыжая дворняга выскочила из голубой будки и трудолюбиво провожала их неискренним лаем и звоном железной цепи, пока они не вошли в парадную дверь. Оказавшись в полутемном подъезде, пахнувшем подгнившей квашеной капустой и кошками, они дернули звонок в квартиру номер один.
Им открыла лютая баба лет под сорок пять, патлатая, дебелая, в грязноватом синем ситцевом капоте, еле сходившемся на ее мощном бюсте.
- Вы что, с неба свалились? - прикрикнула она на них. - Порядка не знаете? Претесь в парадное. К нам мужики только с черного хода позволены ходить.
С черного хода дверь в квартиру госпожи Рябоватовой - так звали лютую бабу в капоте - вела на кухню.
На кухне было жарко, и дверь из нее в квартиру была широко распахнута, чтобы тепло не пропадало зря.
- Ну, чего вам? - спросила госпожа Рябоватова, окинув обоих нежданных посетителей наметанным взглядом бывалой хозяйки, сдающей внаем комнаты и углы.
- Мы прочитали объявление в газете, - несколько оробев, отвечал Антошин. Тут у вас проживает один молодой человек, который ищет места лакея…
- К Иван Трофимычу, значит, вы? - расплылась в улыбке хозяйка. - Есть тут у нас такой господин. Фамилия Евстигнеев. Скоро войдет… А вы ему родственники или кто? - По ее тону судя, она неплохо относилась к отсутствовавшему кандидату в лакеи. - Он… к соседям вышел… Он сейчас…
Не ожидая ответа, она вдруг стала жаловаться на Евстигнеева:
- Вбил себе, дурачок, в голову: «Пойду в лакеи, пойду в лакеи!» Там, говорит, в лакеях - моя судьба!… А чего ему, спрашивается, здесь не хватает? Квартира даровая, питание как на заговенье, и тоже даром, обращение вежливое, всякая женская забота. По праздникам какао с франзолями. Ежели что из одежды справить - пожалуйста… А он, бедняжечка, счастья своего ну совсем не понимает, как ребенок какой, рвется от меня в лакей, как орел молодой… Ой, да что же это я? Может, вам чайку с мороза? С вареньицем? - встрепенулась она, уже видя в Антошине и Фадейкине своих предстателей перед мятущимся Евстигнеевым.
С судорожным гостеприимством она кинулась раздувать остывший самовар.
Стало тихо. Стало слышно, как где-то в глубине квартиры устало препирались два женских голоса - старый и молодой. Были они какие-то безнадежные, глухие, пыльные.
- Ну, Лидочка, ну, миленькая, ну успокойся! - говорила старшая женщина.
- Не могу я успокоиться от такой кошмарной жизни! - бубнил на одной, невыносимо скучной ноте Лидочкин голос. - Какая моя жизнь? Разве меня так кормить надо? Я что же, получается, зря прогимназию кончала?… Полковой адъютант меня на выпускном балу богиней называл, а вы мне постные щи подаете! Какая вы мне после этого мама! Одна поэма, что мама!…
- Откуда же я, Лидочка, денег достану? Мы же с тобой сироты…
- А мне какое дело, что мы сироты?… Я на это плевать хочу, что мы сироты… Я девушка в расцвете своей красоты. Мне платья требуются красивые, ботинки на пуговках лаковые, шляпки… Мне удовольствия требуются… Разве меня может удовлетворить ваша пища?… При моем образовании… Я же совсем голодная!. - Послышались всхлипывания матери, но Лидочка продолжала тусклым, тоном, словно с трудом читала по книжке: - Вот пойду на бульвар и буду по нему ходить взад-вперед, взад-вперед, и пускай все говорят, что Федот Кирилловича дочка на бульвар пошла… А вы, мама, хоть плачьте, хоть не плачьте, раз вы так свою единственную дочь содержите… Вы обо мне не заботитесь, и я о вас думать не хочу… На Тверской пойду бульвар или даже на Цветной… Мне что? Пускай все видят, до чего меня жестокая мать довела… Платья у меня скверные…
- Вот погоди, Лидусенька, - всхлипывала в ответ ее мать, - выиграем мы по суду нашу долю, и я тебе нашью разных платьев, и приданое тебе справим царское…
- Ну да, выиграем! - тянула Лидочка. - Держи карман!… Никогда мы не выиграем… Разве мы можем против дяди Лени совладать! Он уже сколько адвокатов нанял, дядя Леня, а потребуется, в пять раз больше наймет и все самых лучших, а мы что против дяди Лени? Мы против дяди Лени цифра ноль. Пыль, комарики, зайцы из тряпочек… Вот пойду я на бульвар, и у меня будут платья красивые, и шляпочки всякие миленькие, и кушать я буду вкусно, и пить я буду сладко, и пусть моя жизнь будет совсем разбита в расцвете лет.
- Тише, Лкдусенька, тише! Еще услышат! Срам какой! Невинная девица, и такие слова!…
- Вот сегодня же вечером оденусь потеплее и прямо пойду на бульвар, уныло стращала Лидочка, - сладенько покушаю…
Скрипнула дверь черного хода, и госпожа Рябоватова заторопилась:
- Он!… Иван Трофймыч!… Вы тут без меня потолкуйте, а уж я вас за это так отблагодарю, так отблагодарю, останетесь довольны!
Перекормленной утицей она выплыла из кухни и осторожно прикрыла за собой дверь.
Вошел Евстигнеев, молодец лет двадцати пяти, крепкий, статный, с мелкими, но правильными чертами лица, украшенного щегольскими светло-русыми бачками.
Он был в зеленой охотничьей куртке с шелковыми витыми бранденбурами, узких синих брюках со штрипками, модных ботинках на пуговицах.
Не обращая внимания на Антошина и Фадейкина, он достал из кармана ключик, присел на корточки перед тумбочкой с эмалированным тазом, стоявшей под железным рукомойником, отпер ее, извлек из нее жестяную мыльницу, а из мыльницы - ярко-розовый кусок туалетного мыла, от которого на всю кухню ударило острым, как уксус, и неправдоподобно сладким земляничным запахом. Позвякивая стерженьком рукомойника, Евстигнеев долго мыл руки с тщательностью врача, только что осматривавшего заразного больного. Покончив с мытьем, он не торопясь, со смаком упрятал мыло в мыльницу, мыльницу в тумбочку, запер тумбочку, опустил ключик в карман и только тогда стал с не меньшей старательностью вытирать руки. Полотенце было хорошего полотна, с вышитыми петушками и витиеватой большой монограммой, составленной из букв «И», «Т» и «Е».
Повесив полотенце на крючок так, чтобы была видна монограмма Евстигнеев наконец заметил гостей:
- Вы к кому?
- К вам, - сказал Антошин. - Если это вы поместили в газете объявление, то к вам.
- Было такое дело, - кивнул напомаженной и расчесанной на прямой пробор головой Евстигнеев. - Тебя прислали за мной или как?