Лазарь Лагин – Остров Разочарования (Рисунки И. Малюкова) (страница 58)

Егорычев имел всего несколько секунд для того, чтобы принять решение большой принципиальной и тактической значимости. На первый взгляд, не было ничего проще, как опуститься на колени. Не совсем, правда, приятно с непривычки стоять коленопреклоненным на мокром песке. Но зато никаких обид со стороны островитян, которые просто не поняли бы, что возможны не связанные с дьяволом люди, которые не верят в бога, в колдовство, дурной глаз и тому подобные возвышенные и не поддающиеся уму обыкновенного человека чудесные явления. С другой стороны, совесть советского человека не позволяла Егорычеву подкреплять своим авторитетом нелепую шарлатанскую церемонию испрашивания у несуществующего бога имени и адреса виновника несуществующего преступления. Он понимал, что компания Фламмери — Цератод — Мообс провоцировала его на действия, которые они не преминули бы использовать, чтобы восстановить против него простодушных островитян.

Егорычев остался стоять.

Чтобы подчеркнуть это обстоятельство, Мообс намеренно громко обратился к своему покровителю:

— Сэр, мистер Егорычев не хочет присоединиться к нашей молитве!

— Господи! — благочестиво промолвил капитан Фламмери, задрав свою длинную физиономию к темно-синему небу. — Прости моему молодому другу и твоему рабу мистеру Егорычеву его невольное прегрешение!

Получилось не только благочестиво, но и в высшей степени человеколюбиво.

Теперь глаза островитян были вопросительно устремлены на Егорычева.

«Один — ноль в пользу старикашки!» — отметил про себя Джонни Мообс.

— Не беспокойтесь, друзья, — сказал Егорычев островитянам. — Я знаю истинную цену вашей молитвы не меньше мистера Фламмери. У меня имеются средства в тысячи тысяч раз посильнее молитв, чтобы помочь вам выяснить, кто виновен в гибели Яго…

Средства посильнее молитв! Островитяне посмотрели на Егорычева с нескрываемым интересом.

Фламмери решил молча проглотить преподнесенную Егорычевым горькую пилюлю. Он цыкнул на Мообса:

— Не размазывать! Делаем вид, будто все в порядке. У нас еще все впереди!

«Счет один — один, — подвел про себя итог Джонни Мообс. — Ведет Егорычев».

Преподобный отец Джемс поправил сползшие на самые кисти кожаные браслеты, откашлялся и снова призвал свою паству:

— Повторяйте за мной! Пресвятый боже!..

— Пресвятый боже!.. — хором повторили все, кроме Егорычева.

— Помоги нам найти.

— Помоги нам найти…

— Розенкранц Хигоат! — крикнул Фламмери, когда с молитвой было покончено. — Где ты, Розенкранц?

— Я здесь! — нехотя откликнулся молодой отщепенец. А он-то надеялся, что о нем в переполохе забыли!

Мообс выдернул его из толпы, как морковку из грядки.

— Возьми головешку и хорошенько раздуй ее! — приказал ему Фламмери.

Розенкранц раздул головешку. Весело потрескивая, заиграло желтое пламя, осветив его широкое лицо. Оно выражало угодливость пополам со страхом перед томившей его неизвестностью.

— А теперь я хотел бы узнать, — сказал Фламмери, — кто из вас, люди Нового Вифлеема и люди Доброй Надежды, возьмется зажечь этой головешкой воду, хотя бы здесь, у самого берега?

Островитяне молчали.

— Значит, никто не может? Гамлет Браун, почему бы тебе не поджечь море?

Гамлет молча пожал плечами.

— А вы, преподобный отец Джемс?

— Разве может вода гореть? — рассудительно отвечал колдун. — Вода вскипает и сразу превращается в мокрый дым.

— Смотрите же, как Розенкранц по моей воле сотворит сейчас чудо! Я только окроплю море священной водой!

Фламмери вынул из кармана бутылку, губами извлек из нее пробку и, присев на корточки, сделал раскупоренной бутылкой несколько крестообразных движений по-над самой водой, чуть слышно плескавшейся у его ног.

Вечерний бриз унес в океан острый запах спирта.

— Во имя отца и сына и святого духа! — провозгласил Фламмери с дрожью в голосе (он и в самом деле волновался). — Раб божий Розенкранц Хигоат, спеши совершить чудо!

У Розенкранца от ужаса ноги приросли к земле. Он что-то нечленораздельно промычал и попытался укрыться в толпе.

— Поторопите этого идиота! — пробормотал Фламмери Мообсу, и тот, схватив оробевшего чудотворца за локоть, поволок его к берегу и пригнул над водой.

— Зажигай, брат мой! — прорычал Розенкранцу Мообс, от души потешавшийся своей ролью церемониймейстера в этой комедии, и с силой ткнул его в затылок.

Розенкранц дрожащей рукой приблизил головешку к черной воде.

Островитяне ахнули. Чудо совершилось. Вода у берега загорелась нежным голубоватым пламенем.

— Потуши море! — диким голосом крикнул преподобный Джемс. — Не оставляй нас без рыбы!..

Но чудотворец лежал, зарывшись лицом в сырую гальку. Мообс поднял его на ноги и новым пинком привел в чувство.

— Тебя просят погасить море, — проворковал Фламмери, вперив в лицо Розенкранца свои ледяные глазки цвета жидкого какао с молоком. — Скажи, друг мой: «Море, погасни!»

— Море, погасни! — пролепетал Розенкранц обморочным голосом.

И снова пал ниц насмерть перепуганный сотворенным им чудом Розенкранц Хигоат.

Пламя погасло. Если бы он запоздал со своим приказом секунды на две, оно бы погасло само по себе.

— Встань, Розенкранц! — сказал Фламмери. — Встань, и пусть люди, которые тебя унижали, признают, что они заблуждались, что ты выдающийся, самим богом отмеченный человек.

— Прости- нас, Розенкранц! — обратился к Хигоату преподобный отец Джемс. — Мы не понимали, что ты выдающийся, самим богом отмеченный человек.

— Желательно вам, чтобы и Гильденстерн совершил такое же чудо? — спросил Фламмери.

— Прости нас, Гильденстерн! — обратился отец Джемс к Гильденстерну. — Мы не понимали, что ты тоже самим богом отмеченный человек!

— Не сомневаетесь ли вы, что такие же чудеса может сотворить и отсутствующий Полоний?

— Мы попросим у него прощения, лишь только он вернется в Новый Вифлеем, — обещал преподобный отец.

— О покойном Яго Фрумэне уж и говорить не приходится, — заключил мистер Фламмери. — Из всех их четверых он был наиболее любезен сердцу вседержителя.

Островитяне с интересом посмотрели на бездыханное тело в плотно облегавшем старом эсэсовском кителе.

Пока несколько человек, взявшись за плечи и ноги, подняли его, чтобы отнести в деревню, преподобный отец Джемс успел на ходу посоветоваться со старейшинами.

— Остановитесь, люди Нового Вифлеема! — сказал он, закончив летучее совещание. — Знайте, что постановлено снять с Розенкранца и остальных троих достойных мужей позорные имена, которые они столь незаслуженно носили по нашей вине. Пусть знают люди Нового Вифлеема, пусть знает все человечество, что нет больше Розенкранца Хигоата, а есть Отелло Хигоат, нет Гильденстерна Блэка, а есть Горацио Блэк, нет Полония Литлтэйбла, а есть Ромео Литлтэйбл и нет покойного Яго Фрумэна, а есть и будет вечно жить в наших сердцах блаженный облик сэра Фальстафа Фрумэна!.. Послезавтра, в воскресенье, во время представления мы сообщим всему человечеству о новых именах наших четырех самых достойных односельчан.

— Вы оговорились, преподобный отец, — мягко поправил мистер Фламмери колдуна Нового Вифлеема. — Послезавтра не воскресенье. Послезавтра будет понедельник, а воскресенье — завтра. Сегодня суббота, преподобный отец!

Преподобный Джемс недоуменно глянул на Фламмери. Лицо американца было торжественно и печально.

— Не может быть, сэр! — сказал колдун. — Это вы, верно, шутите?

— Нет, дорогой мой друг! — ответил Фламмери с редкой задушевностью. — Белые никогда не шутят, когда речь идет о святом воскресном дне. Воскресенье. будет именно завтра, а не послезавтра. Сегодня — суббота.

— Не может быть! — пробормотал преподобный отец Джемс, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног.

— Спросите кого угодно, — сказал Фламмери. — Хотя бы мистера Егорычева.

— Ради бога, сэр! — бросился отец Джемс к Егорычеву. — Успокойте меня! Скажите, что почтенный белый джентльмен оговорился, пошутил, ошибся!

— Нет, дорогой отец Джемс, на этот раз над вами не пошутили, — сказал Егорычев. — Сегодня в самом деле суббота. Но почему это вас так расстраивает? Какое это имеет значение? Отложите представление до будущего воскресенья, если у вас не хватит времени подготовить его к завтрашнему дню.

— Какое это имеет значение?! — вскричал отец Джемс в величайшем отчаянии. — Если это так, как вы говорите, то я, люди Нового Вифлеема, все человечество всю жизнь нарушали заповедь господню о воскресном дне! Вместо того чтобы воздавать всевышнему хвалу в этот богом избранный день, мы всю свою жизнь оскверняли его суетными мирскими делами! О, горе Новому Вифлеему! О, горе, горе всему человечеству!..

IV

— Зайдешь ко мне завтра пораньше, Отелло! — приказал мистер Фламмери бывшему Розенкранцу, который показался ему наиболее сметливым из оставшихся в живых троих отщепенцев, теперь уже бывших отщепенцев. — И захвати с собою Ромео и Горацио…