Лазарь Кармен – На дне Одессы (страница 66)
Лиза теперь хрипела и с каждой минутой хрипение становилось все тише и тише.
В это время в палату вошла высокая, стройная молодая девушка в белом халате и чепце, из-под которого выбивались на круглый, высокий лоб без единой морщинки два круглых островка светлых волос. Под ними, как два цветка, приютились большие голубые и ясные глаза. Лицо было у нее продолговатое, овальное и нежное, как у молодой монахини, сидящей за органом в монастыре или — у ангела на картине у изголовья умирающего композитора. На груди у нее, как голубок, сидел белый, пышный хризантем и своими красивыми завитками касался ее прелестного подбородка. Она вошла неслышно, скорыми шагами, красивая, как весна, и в палате сделалось вдвое светлее.
— Это Клара Ильинишна, — сказала Бетя.
Надя восторженными глазами посмотрела на нее[22].
Клара Ильинишна слегка кивнула Бете головой и улыбнулась, потрепала по головке Лидочку, поправила соскользнувшее со старухи одеяло и скрылась за ширмами.
Она несколько минут оставалась там и слышно было, как она возится. Но вот она оставила ширмы и показала свое лицо. Лицо у нее теперь было печальное и задернуто легким облачком. А на лбу вырезалась длинная морщинка. Бетя посмотрела на нее вопросительно. Клара Ильинишна вздохнула и тихо проговорила:
— Умерла наша Лиза.
Из правого глаза ее выкатилась слезинка.
Надя, услышав это, побледнела и перекрестилась. Лидочка перестала грызть апельсин и посмотрела на Клару Ильинишну с испугом, а Бетя всхлипнула.
Клара Ильинишна украдкой смахнула слезинку, подошла к Бете и ласково сказала:
— Дорогая, вам пора лекарство.
— Барышня, — проговорила сквозь слезы Бетя.
— Что?
— Я тоже умру.
— Вы? — сделала изумленное лицо Клара Ильинишна. — О, нет. Вы еще долго будете жить. Вы меня переживете.
— А вы то же говорили Лизе.
— Лиза одно, а вы — другое.
— Но у меня тоже чахотка.
— Ну так что ж? Сколько выздоравливают.
Бетя недоверчиво покачала головой, нахмурила брови и заявила:
— Я не боюсь смерти. Я даже хочу поскорее умереть.
— А вот увидите, что не умрете так скоро, — и Клара Ильинишна поднесла ей лекарство.
Бетя приняла его, поморщилась и сказала, указав на Надю:
— Это моя подруга — Надя. Та, о которой я говорила вам.
— А! — Клара Ильинишна протянула Наде руку и посмотрела на нее с любопытством.
Надя вспыхнула и с каким-то благоговением пожала ее руку. Вдруг Надя спохватилась и у нее вырвалось громкое "ах!".
— Что такое? — спросила Бетя.
— Я так виновата перед тобой, Бетичка, — забормотала Надя и стала шарить в кармане. Она отыскала письмо и подала ей.
— Письмо?! — воскликнула Бетя и вскочила.
Ее точно подбросило.
— Да, письмо, от брата…
Не успела Надя договорить, как Бетя стремительно, дрожащими руками вырвала у нее письмо и вскрыла его. Из конверта вылетело на одеяло коротенькое еврейское письмецо и какая-то плотная, глянцевитая печатная бумага, сложенная вчетверо.
— Schiffskarte[23]! — вскрикнула она и быстро подобрала бумагу, точно боясь, чтобы ее не отняли у нее. Она затем поднесла ее к губам и прильнула к ней.
Бетя не ошиблась. Эта была точно давно ожидаемая Schiffskarte. В приложенном письмеце брат писал:
"Посылаю тебе билет от Гамбурга до С.-Луи. До Гамбурга будешь ехать железной дорогой. Завтра получишь на проезд по железной дороге деньги. Выезжай немедленно. Я, жена и дети ждем тебя с нетерпением. Мы для тебя приготовили хорошую, светлую комнату".
— Я не хочу теперь умирать. Я хочу жить. Дорогая барышня, сестриценька. Мне немедленно надо ехать в Нью-Йорк. Выпишите меня сейчас же из больницы. Мне надо собираться. Ах, как я счастлива. Где мое платье?! Дайте мне мое платье! Маланья! Видишь, — обратилась она к Наде, не выпуская руки Клары Ильинишны, — какой мой брат — честный, славный? Дорогой Самуил. А помнишь, Надя, слова Вун-Чхи: "Подожди немного, отдохнешь и ты". Всякому — свое время. Мы все, все отдохнем. Чего же вы молчите, дорогая барышня, сестриценька? Выпишите меня сейчас.
Клара Ильинишна слушала и молчала. И по мере того, как росло волнение Бети, лицо ее затуманивалось все больше и больше. Она обняла Бетю, поцеловала ее в голову и сказала:
— Деточка. Я не могу вас выписать без врача. Я не имею права.
— Как же будет? — стала Бетя ломать в отчаянии руки.
— Обождите до вечера.
— Ах, как долго ждать…
Сильное волнение утомило Бетю. Силы покинули ее и она упала на подушки бледная, измученная.
Со двора донесся звонок. Привратник извещал посетителей о конце приема.
Надя встала и попрощалась с Бетей и Кларой Ильинишной.
Бетя провожала ее глазами до дверей, и, когда та скрылась, натянула на себя одеяло и глухо зарыдала.
К вечеру Бете сделалось плохо и она умерла, крепко прижимая к груди Schiffskarte. Клара Ильинишна закрыла ей глаза и хотела вынуть из ее посиневших пальцев Schiffskarte, но не могла. Бетя крепко держала ее и даже мертвая не хотела расстаться с ним.
Клара Ильинишна махнула рукой и Бетю отправили вместе с kart’oй в мертвецкую.
На следующее утро ее похоронили.
Мир праху твоему Бетя, и да дарует тебе, наконец, Бог желанный покой и отдых! Ты заслужила их.
XXVIII
У РЕКИ ВАВИЛОНСКОЙ
8 часов вечера.
В зале — неуютно. Горит только один рожок и все предметы кажутся бледными, расплывчатыми.
Ни одного "гостя". Впрочем — неудивительно. Рано. Страсть в образе пьяного зверя и буйной гетеры спит еще. Но скоро она проснется и хлынут сюда из всех частей города мутные волны прекрасных молодых людей с бегающими глазами и пылающими губами. И в ожидании их, девушки, как всегда, наряженные и накрашенные, прохаживаются по залу.
Скучно, тоскливо! На дворе хлещет дождь и ветер с ожесточением рвет оконные рамы. В полуоткрытые окна глядит тьма.
Девушки не прохаживаются, а мечутся, как звери в клетке, и лица у них злые, угрюмые. Они избегают говорить друг с дружкой и каждая думает о чем-то под шум дождя и вой ветра.
Сильнее всех мечется Чешка.
Видали ли вы когда-нибудь в зверинце тигрицу? Она ни секунды не постоит на месте. Вертится колесом и маячит перед вами, как маятник.
Чешка похожа сейчас на тигрицу.
Сегодня день годовщины смерти ее возлюбленного, Яна. Она хотела остаться у себя в комнате, зажечь свечи перед его портретом и, глядя на него, на его славное лицо, предаться воспоминаниям об их счастливой и беспечной жизни. Но Антонина Ивановна не разрешила ей.
Ужасный вечер! Это один из тех вечеров, когда всех обитательниц этого дома охватывает безумная тоска, страх перед будущим, раскаяние, и из темных углов выплывают картины детства и милые образы — отца, матери, сестер и братьев. Пытка!
"Хоть бы скорее, — думает каждая, — пришли гости. Они внесли бы новую струю и отлегло бы от сердца".
Но гости не идут. А дождь все хлещет да хлещет, ветер яростнее рвет ставни, и Макс в грязном пиджаке, помятом котелке и со своим неизменным флюсом, в углу, в тени наигрывает на рояли pianissimo какой-то ноющий романс.
— Эх! Тосковать, так тосковать! — воскликнула Катя и обратилась к Максу: — Играй, пожалуйста, "Разлуку".
— "Разлуку"! "Разлуку!" — подхватили несколько голосов.