Лазарь Кармен – На дне Одессы (страница 59)
Бетя указала на кровать, стоящую у стены. На кровати лежал какой-то серый, тяжелый куль. Бетя открыла ставни и впустила свет. И Надя увидала вокруг ужасный беспорядок.
Везде на полу валялись юбки, кофты. В углу лежало опрокинутое красное кресло. Пахло керосином.
Бетя подошла к кровати и стала тормошить куль. Куль не скоро зашевелился, и на свет Божий из-под толстой, серой шерстяной шали высунулась растрепанная голова чешки с плоским, веснушчатым лицом и красными, распухшими глазами.
— Опять плакала, — сказала Бетя и покачала головой. — Когда перестанешь?
Чешка ничего не ответила. Даже глазом же моргнула. Точно этот вопрос относился не к ней.
— Чего обедать не идешь?
Чешка, наконец, вышла из своего оцепенения и отрицательно покачала головой.
— Хочешь уморить себя? — спросила, наклонившись к ней, Бетя.
Чешка вдруг всхлипнула и задергала всеми мускулами лица.
Бетя оглянулась вокруг и, указав Наде на какой-то темный предмет в парусиновом чехле, стоявший в углу, сказала:
— Это ее арфа. Она только на прошлой неделе выкупила ее из ломбарда. Она целый год уже не играет на ней. А этот, — она указала рукой на фотографическую карточку, прибитую к стене и убранную бумажными пунцовыми розами и лентами, — ее возлюбленный-скрипач, с которым она ходила по дворам и играла. Как его звали? — спросила Бетя Чешку.
— Ян, — чуть слышно ответила Чешка.
Надя подошла поближе к карточке. Возлюбленный Чешки был стройный парень с веселым ухарским лицом и очаровательными, загнутыми кверху усиками. На голове у него чуть держалась круглая зеленая шляпа с небольшим перышком. В правой руке он держал скрипку. Рядом с ним стояла Чешка — неуклюжая, маленькая, в косынке и переднике с широким чубом и, как он, в правой руке держала арфу. И он, и она улыбались и производили впечатление двух беззаботных птиц.
— Какой красивый! — громко проговорила Надя. — Где он теперь?
— Я же говорила тебе давно, что он умер, — ответила Бетя. — Она поэтому так и плачет.
— Отчего же он умер?
— От тифа. А хорошая и веселая жизнь у них была. Она рассказывала мне.
Они, с тех пор как сошлись и перешли границу, два года по Подольской и Бессарабской губернии путешествовали. Они шли пешком от одного помещика к другому. Подойдут к одному, станут возле окон дома и давай играть и петь вальс какой-нибудь или песенку "Скажите вы ему, красавцу моему". Помещик или помещица выносят им за это деньги, молоко, хлеб с маслом и сметану. Они покушают и опять идут дальше. Если в какой-нибудь деревне случается свадьба или на какой-нибудь станции у начальника именины — они остаются на сутки и больше. Спали они в дороге где попало. В лесу, в поле, у речки. Вот было хорошо. Чешка аж дрожала, когда рассказывала. Они лежали в лесу, а над ними, понимаешь, поют птички. Встанут утром и умываются в речке. И опять идут. По дороге балуются. В траве валяются… И сколько еще они жили бы так, если бы не зашли в Одессу. В Одессе он схватил тиф и умер… Она после этого, как сумасшедшая, бегала по городу. Бежит, все ищет его и спрашивает всякого, кого встретит: "Где Ян?!.." Она так два месяца бегала по городу. На скелет сделалась похожей. Когда слезы у нее высохли, она вспомнила про арфу. Но арфа лежала в ломбарде. Она заложила ее, когда Ян был болен. Как выкупить ее? Денег у нее не было ни копейки. А деньги нужны были. Она была похожа на нищую. Юбки, сорочка, кофта, передник, все было на ней порвано. Пошла она искать работу. Но, как Елена, — помнишь? — работы не нашла… И она пошла к нам… Она целый год уже у нас и не было еще ни одного дня, чтобы она не плакала.
Чешка во время рассказа Бети не спускала с нее своих красных заплаканных глаз и, когда та кончила, накрылась опять с головой своей серой шалью и уподобилась прежнему серому, неподвижному кулю. И через минуту тело ее под шалью запрыгало и задергалось, как у раненной птицы.
Тяжелый ком подступил у Нади к горлу и, боясь разрыдаться, она бросилась вон из комнаты.
XXIV
БЕТЯ ПЛЯШЕТ
Однажды вечером, когда все девушки находились в зале, раздался веселый возглас Лели:
— Спиро пришел!
— Где он? — спросило несколько голосов.
— А вот! — и Леля глазами указала на дверь.
В дверях стоял молодой человек среднего роста, изящный, в темно-оливкового цвета костюме, с ярко-красным галстуком под отложным воротником, в лакированных ботинках на высоких подборах, с заложенными в карманы пиджака руками и улыбался. Лицо у него было такого же цвета, как и костюм, красивое, выразительное.
Немалую красоту придавали ему кокетливые, слегка подкрученные черные усики, розовые, как сирский рахат-лукум, губы, черные, как маслины, глаза и широкий, сдвинутый на лоб чуб.
На голове у него боком сидела мягкая вдавленная шляпа, а на правой руке, лежавшей в кармане, висели длинные коралловые четки.
Девушки захлопали в ладоши и весело заголосили:
— Спиро, зито! Элладо!
А Бетя заерзала на стуле и покраснела до корней волос.
Спиро улыбнулся еще больше, закивал приветливо головой и стал кого-то искать глазами. Та, кого он искал, была Бетя.
Найдя ее, он послал ей воздушный поцелуй и затем посмотрел в сторону Макса, сидевшего за роялем.
Макс приподнялся на своем круглом стуле, как на стременах на лошади, повернулся к Спиро всем корпусом так, что все позвонки у него хрустнули, и изобразил на своем лице почтительность и полную готовность служить.
— Болгарскую! — бросил ему сквозь зубы, не трогаясь с места, Спиро.
Макс мотнул головой, придал прежнее положение своему корпусу, опустился на стул, откашлялся, положил свои мозолистые пальцы на клавиши и стал выжидать сигнала. Спиро тем временем лениво вынул из карманов руки, вышел, скрипя своими лакированными ботиночками, на середину зала, подкатил брюки и левым глазом подмигнул Бете.
Та только ждала этого.
Она, как вихрь, сорвалась со своего стула и подпорхнула к нему, вся сияющая и радостная.
Бетя была в этот вечер удивительно хороша. На ней было ее лучшее платье — красное, шелковое, осыпанное блестками, и куча бус и кораллов на груди, которые при каждом повороте ее подпрыгивали и звенели.
Спиро, не говоря ни олова, твердо положил ей на левое плечо свою правую руку, она, в свою очередь, положила на его плечо свою левую, отчего руки их переплелись, оба они потом переглянулись, засмеялись и посмотрели на Макса.
— Ну! — крикнул ему Спиро.
— Есть! — ответил Макс и дернул с ожесточением и со свирепой физиономией желтые вдавленные клавиши.
Рррбом!..
— Мам-ма, держи меня! — воскликнул с замиранием в голосе, заворочав своими масляными глазками и закинув голову, Спиро.
Прежде чем пуститься в пляс, он любил поломаться немного.
Но вот он кончил свое ломанье и стал медленно перебирать ногами. То же самое делала и Бетя.
Глядя на них, можно было подумать, что они топчутся на одном месте и балуются. Но это продолжалось недолго.
Впрочем, долго это и не могло продолжаться. Музыка была такая задорная, дышала такой страстью, так шевелила каждую жилку, так горячила кровь и бросала ее в голову, что Спиро не выдержал.
Он вытянул вдруг правую ногу, хлопнул ловко по лакированному носку ботинка рукой, другими словами говоря, сделал "отскочь" такой, на какой способен был только он — лучший исполнитель во всей Одессе "болгарской" — и пошел вместе с Бетей выделывать умопомрачительные па.
— Поехала наша! — крикнул он.
— На остров Крит! — подхватила Леля.
Пол жалобно заскрипел под их ногами и люстра закачалась.
Через минуту нельзя было разобрать физиономий ни Спиро, ни Бети. Видно было только, как мечутся по залу от одного конца к другому два пятна — одно темно-оливковое, другое — красное и как в воздухе мелькают бусы и кораллы и две пары ног.
Удивительный танец — болгарская.
Как известно, Гейне охарактеризовал английский язык следующим образом: черт собрал все языки со всего света — французский, немецкий, китайский и проч., смешал их, разжевал, выплюнул, и получился английский. Пародируя Гейне, можно оказать, что черт собрал танцы со всего света — канкан, чардаш, казачок, болеро и проч., разжевал их, выплюнул и получилась "болгарская".
Это не танец, а пароксизм какой-то.
Недаром девушки называли его "бешеной кадрелью", а ученая Надежда Николаевна — языческим танцем, танцем каннибалов и прислужников золотого тельца.
Он обладал свойством действовать заразительным образом, как зевота, даже на нетанцующих.
При первых звуках "болгарской" самые апатичные гости начинали ухмыляться, вздрагивать и поддергивать ногами.
Вон и теперь! Посмотрите, как не сидится этому степенному господину в шубе, с седоватой бородой. Он барабанит ногами, поглядывает на всех смеющимися глазами, поминутно надвигает на лоб каракулевую шапку и скоро пустится в пляс.
Надя, глядя на Бетю, дивилась. Незадолго еще до прихода Спиро, Бетя сидела с опущенной головой, как увядший цветок, скучная, кашляла и жаловалась на грудь. А теперь она казалась олицетворением здоровья, бодрости и веселья.
Необыкновенная удаль и молодечество проглядывали во всей ее тонкой фигуре со вдавленной грудью.
Она кружилась и металась по залу, как вихрь.
Надя вспомнила, как Бетя когда-то говорила ей: "Когда я танцую, то забываю все. Забываю за свою больную грудь, за чахотку, за то, что я несчастная проститутка. Я ничего не вижу, что вокруг меня делается. Я, как на тройке, лечу!"