Лазарь Карелин – Стажер (страница 55)

— А когда же еще?

— Нет, не был. В войну обошлось. А вот после войны так раза два приложили, что ничем не хуже иной контузии. Едва, как говорят, оклемался. Ну, в сторону воспоминания! Живой? И лады! Поговорим про живое. Новость моя для тебя вот какая: через месяц будешь работать в «Спутнике». Слыхал про эту контору?

— Слыхал. Что я там делать буду?

— Снимать, щелкать затвором. Но это уже корреспондентская работа, Саша. Это уже, считай, начало. А там, примелькаешься, привыкнут к тебе, и вот уж, глядишь, за границу покатил. Раз, другой… И — поехало! Рад?

— Конечно.

— Скучно отвечаешь. Ликования не слышу.

— Нет, я рад. Только я не уверен, справлюсь ли. Там, наверное, работают асы.

— Всякие там работают. Как раз асы-фотографы там и не обязательны. Там, я бы сказал, комплексное мастерство нужно. Обаяние, умение ладить с людьми, умение не упустить свой шанс — вот там что нужно. Я тебя, Сашок, по комплексной программе и готовлю. Да и данные есть. Обаятелен. Общителен. И силенки есть, если что. Годишься, подходишь. — Александр Александрович любовно оглядывал Сашу, легонько ударяя ладонями ему под локти. — Да и смекалкой тебя бог не обидел. Изначальной. Теперь важно развить в тебе эти качества. Тем и забочусь.

— Мама все говорит, чтобы я шел учиться. — Солнечные лучи тянули Сашин взгляд к отцовой фотографии. — Мне и самому иногда кажется…

— Что тебе кажется?! Что вам все кажется?! Ты и учишься! Снимать — раз. Жить — два. Уже говорено-переговорено об этом. Ну, скажи, разве фотография тебя не увлекает?

— Увлекает.

— Ты вот по два раза одну и ту же работу готов делать. Первый признак, что свое дело нашел. Ну, скажи, а живешь разве ты скучно, бедно, без радости? Чего у тебя нет? Попроси. Достану. Сделаю.

— Все у меня есть.

— Вот! Нет, не все. Ты и представить не умеешь, что у тебя будет. И не когда-нибудь там, когда зубы съешь, а смолоду, когда все и нужно. Правду скажу тебе, Саша, я тебе завидую. Я сам один начинал. Да и время было не то. А у тебя, что ни говори, есть на кого опереться. И подтолкну, и остерегу. Счастливый ты, Сашка! — Александр Александрович подошел к окну, дернул штору, пресекая путь солнечным лучам. — Не люблю боковое солнце. Косит, как подглядывает. Ладно, Саша, иди, всего не переговоришь, хоть сутками разговаривай. Да и что — слова? Я в дело верую. Вот пристрою тебя к «Спутнику» — дело. Вот смотаешься в первый раз за границу — опять дело. А мама наша пусть вздыхает: «Сыночек, учись!..» Ты лауреатом станешь, весь мир объездишь, а вздохи эти будут продолжаться. То вот учись, то женись, то внуков давай. А потом — внуков учи, внуков жени. Меж тем, Саша, счетчик — он считает. Годик за годиком — и жизнь прошла. Ладно, иди.

В комнате сумрачно стало, и глаза на стене, две пары глаз, исчезли, сомкнулись.

Саша вышел из дядиного кабинета, побрел к себе. Во всем убедил его дядя, а на душе было хмуро. Весь нынешний день чередой встал в памяти. И там, в памяти, заспорили голоса. Там Катин вызвенился голос: «Ты заврался… Ты запутался…» Всех явственней был этот голос, а ведь и другие тоже укоряли. И сам он себя укорял, хотя во всем убедил его дядя, хотя нельзя было не обрадоваться дядиной новости и радость эта уже выступила из дальнего уголка, уже приближаться начала тихими шажочками, все проталкиваясь и проталкиваясь вперед в череде дня. Но пока на душе было хмуро.

Их поселок был выстроен в сосновом лесу. Просто дали кусок леса — стройтесь. Только оговорили условие: «Но берегите лес». И несколько человек, все больше молодой народ, порешив почти все делать собственными руками, взялись за работу. Так был основан этот поселок «Луч». Давно тому начало, Кати еще и на свете не было. В дедушкином архиве хранились фотографии той давней поры, фотографии их поселка. Лес густой, а в лесу маленькие домики, похожие на охотничьи избушки где-нибудь в сибирской тайге. Возле домиков — их создатели. Верно, все молодой народ, жизнерадостный. Кто в юнгштурмовке, кто в майке с длинными рукавами и со шнуровкой на груди, а женщины все в косыночках. Наверное, в красных? Катя находила на фотографиях своего деда и глазам не верила. Молодой еще, статный, без седины. Видно было на фотографиях, что дед был жаден к работе, крепкие у него были руки и все тянулись к чему-нибудь. Он и снимался в работе, когда пилил, когда нес бревно, когда замешивал раствор. Волосы у него были светлые, зачесаны как-то так, как теперь не зачесывают, по-простецки как-то, когда вместо гребня все больше пятерней управляешься. Катя находила на фотографиях и свою маму. И тоже почти не узнавала ее. Молоденькая, тоненькая, смеющаяся. Занятно, что мама на этих фотографиях была модно одета для нынешних глаз. Она конечно же снималась в самых обычных, даже в самых стареньких своих платьях, поскольку приезжала в лес на работу, но те старенькие ее платья, как бы выждав свой срок, ныне как раз и оказались бы самыми модными. Вернулась мода, обернулась мода. И платья-балахоны той поры, и юбки ниже колен той поры — они сегодня смотрятся, принимаются без улыбки. Катя помнила, что несколько лет назад, когда она эти же фотографии рассматривала, мать казалась ей какой-то неестественной, жалковатой даже, хоть была юной, веселой, счастливой. Это все из-за одежды, из-за глупой этой моды. Вернулась мода, перестала эта одежда казаться странной, смешной, и человек в ней обрел себя, глянул издалека наново и современно. И теперь ничто не мешало Кате рассматривать свою мать из той поры, не мешало понимать ее, когда Анна Павловна была еще Анной, Анечкой, еще совсем юной девушкой была, лет на пять, на шесть моложе нынешней Кати. И опять неожиданность, когда берешь эти старые фотографии в руки, ну спустя пяток — десяток лет. То Катя была моложе матери, то была ровесницей ее, то вот стала старше.

Не часто рассматривала Катя эти фотографии из дедушкиного архива. Как раз так и рассматривала, чтобы время прошло, не нарочно подгадывая, а просто потому, что и нужно было, чтобы время прошло, чтобы понадобилось опять что-то вызнать у прошлого, сравниться с ним, что ли. Мать была загадкой для Кати. Они дружили, Катя любила свою маленькую маму, тихую, сдержанную, как Кате казалось, безответную. Но Катя не умела ее понять, не принимала в ней этой ее безответности, тихости этой. А на фотографиях Анна, Анечка, Анюта была совсем не такой, она была ближе Кате, понятней. В той, на фотографиях, Катя узнавала себя. В нынешней — не узнавала. Что же случилось, как же пошла у матери смолоду жизнь, что стала она нынешней? Пробовала, спрашивала мать, но ответы получала какие-то неясные, какие-то исходящие из печали. Да, Катя знала, что у мамы не задалась жизнь с мужем, что он бросил ее, бросил их, когда Кате было всего пять лет. И вот поэтому? И вот после этого? Неужели так может поменяться, притихнуть женщина, так даже уменьшиться ростом только потому, что какой-то там спутник жизни покидает ее, уходит? Катя не умела понять мать. А работа? А друзья? А новое увлечение? Как-то мать сказала негромко, как бы мимоходом, когда уж очень допытывалась дочь, сказала, как обронила: «Наверное, я однолюбка». И тогда ничего не поняла Катя, услышав эти оброненные слова, не подхватила тогда их смысла. Как это — однолюбка? У Кати был уже тогда маленький любовный опыт. Она тогда увлеклась одним парнем из своего 8-го «А». Но и еще один парень ей начинал тогда нравиться, из другой совсем школы, они вместе бывали на реке. Но и Гоша уже был и даже уже считался ее женихом — шутя ли, всерьез ли, но так уже порешили в их семьях, а семьи их дружили вот с этих домиков в сосновом лесу. И что же, трое мальчиков, а Катя сохранила душевный покой, хотя верила, что влюблена в одного очень, в другого почти, а к третьему небезразлична. Она попробовала поделиться с матерью своим любовным опытом. Та с улыбкой ее выслушала, хотя и не хотела обидеть дочь. И снова промолвила, как обронила, вдруг насторожившись, напрягшись: «Может быть, ты в отца?» Давний разговор. Забывшийся и вспомнившийся.

Катя сидела на террасе, перебирала старые семейные фотографии, которые принесла из дедушкиной комнаты и горой уложила на стол. И из этой горы наугад выдергивала то одну фотографию, то другую, рассматривала. На военном, на сорок первом году фотографии эти обрывались. На том году, видать, оборвалась юность матери и молодость деда, совсем иная началась жизнь. В той жизни много трудного было, сурового, не до снимков было. Но в той жизни и пришла к маленькой Анюте любовь, была война, но было и счастье. И в той жизни у деда была большая судьба, была война, но было и счастье от чувства нужности твоей, важности того, что ты делаешь. И уже потом, после войны, в той жизни зародилась ее собственная жизнь, появилась на свет она сама — Катя. И темное, темное потом пришло в их семью. Бросил их отец, тяжко заболел дед, а мама, мечтавшая переводить с английского, даже успевшая какой-то роман перевести, пошла работать в издательство корректором, на время, на годик, и вот работает корректором уже третий десяток лет и скоро ей на пенсию.

Выхватилась из груды фотографий та, на которой мама стояла у сосны, одна, руки заложив за спину. Было ей лет шестнадцать на этой фотографии. Она прямо смотрела в объектив, на какого-нибудь там паренька смотрела, который горбился над камерой, и чуть поверх смотрела, на реку, наверное, потому что от этой сосны, возле которой она стояла, открывается вид на реку. У этой сосны и Катя недавно снялась. Саша ее снял. Кажется, Катя тоже прямо смотрела в объектив, прямо смотрела на Сашу и чуть поверх смотрела, навстречу косым, полеглым, не жарким лучам солнца, шедшим из-за Москвы-реки. Та Аня была на пороге еще всего, ей было только шестнадцать лет, ей еще и замуж нельзя было выйти. А Катя у сосны — Катя о себе сейчас думала, как о другом человеке могла бы думать, придирчиво вглядываясь, вдумываясь, — а той Кате у сосны уже все можно. Она взрослая, она работает. Ей и замуж можно. За этого вот Сашу? Страшно сделалось. Нет, не страшно, а зябко как-то. И не зябко даже, а мурашки колкие промчались по спине. Но чего испугалась, дурочка? Не идти тебе замуж за этого Сашу, успокойся, не идти. Он обманывает тебя, он заврался, он запутался. Вспомни, ты рассталась с ним, ты порвала с ним. Все кончено, успокойся. А мурашки колкие опять промчались по спине. Нет, все, все кончено! Он не нужен ей! Он, наверное, даже похож на того человека, который бросил мать, бросил их, предал. Наверное, и тот был весел, ловок, победоносен, красив. А этот Сашка разве такой? Такой, такой. Веселый, ловкий, победоносный, красивый. И мерзкий, и ненавистный. Катя сейчас его ненавидела. Ей бы не думать о нем, выбросить из головы. Не выбрасывался, стоял перед глазами, улыбался, вспоминался. Надо будет спросить у мамы, какой был отец. И сравнить того и того. И тогда уж окончательно забыть этого Сашку. Если они похожи, если уж они похожи, то чего же от этого Сашки ждать, кроме предательства…