Лазарь Карелин – Стажер (страница 27)

— Эклер с заварным кремом, — сказал он скучным своим голосом. — Как и обещал. Дюжина.

— Ну, ну, — сказал Александр Александрович, чуть лишь примедлив шаг. И они пошли дальше каждый своей дорогой.

Сперва было это… Был туман, безмыслие. Был укор не себе, а мужу. Тут логики незачем искать, а если искать, то какую-то свою логику, когда совесть спряталась. Но совесть не на век покидает человека, совесть возвращается. И проходит безмыслие, развеивается туман. Приходит ясность.

Вера Васильевна обрела эту ясность довольно скоро. И страшно ей сделалось. Как жить дальше? Как жить в таком обмане? Что сказать, как поступить, когда вернется муж? Что будет с сыном, если сказать всю правду? И какую правду? У этой правды не было лица, для нее не найти было слов.

Но и от страха умел избавлять Александр Александрович. И от стыда. От тупика этого, имя которому — предательство. Он умел избавлять от этого удушья. И очень прост был его метод избавления. Он сводился к тому, этот метод, что Александр Александрович как бы отводил все трудное рукой. «Ну и что? — как бы спрашивал он, прищуриваясь, потешаясь над чужой растерянностью, над запаниковавшей душой. — Такое ли еще случается в жизни? А ему, а мужу твоему и моему брату, не надобно знать ни о чем». Только и всего: и не такое случается в жизни, и главное, чтобы тот, которого предали, ни о чем не догадывался. И все будет тогда, как было, потечет по-обыденному. Та же река, разве что с небольшой примесью ядовитого обмана. «Но не прожить, Вера, нет, не прожить совсем чистенькой». И еще: «А разве твой Андрей, там, в тайге своей, месяцами там пропадая, ничего себе не позволил? Как же, верь ему! Мы — Трофимовы…»

И все становилось просто, и все становилось обыкновенным. Обман мельчал, мелел, выравнивался, сливался с обыденностью жизни. Да, Александр Александрович был мастером не только в фотографировании, но еще и в умении заговаривать зубы совести. Заговора его порой хватало надолго.

Так и потянулась жизнь, начавшаяся с одной всего темной минутки, когда расковало женщину безмыслие и сковало безволие. Так и потянулась, заплетясь с обманом. Знал ли Андрей, догадывался ли? Нет. Пожалуй, что нет. Если бы он догадался, то все бы на воздух взлетело в их доме, а в их доме царило спокойствие, тихо было. Может, и перед взрывом, да тихо. Но они все более отдалялись друг от друга — это было. И не из-за тайной ее тайны, а из-за явной ее жизни, которой она все более жила, став помощницей старшего Трофимова. Ее большие заработки, ее начавшаяся странная самостоятельность — вот что отдаляло от нее мужа. Так ей тогда казалось. Но только ли это? Тогда казалось, что только это. Не всегда, конечно, так казалось.

Были ясные дни, эти тяжкие дни, когда кончался заговорный заряд Александра Александровича, когда совесть оживала. Это были дни, похожие на болезнь, где и мигрень, и удушье, и тошнота сливались как бы со страхом и стыдом, сотворяя какой-то новый недуг, неподвластный никаким лекарствам, снотворным. Впрочем, Александр Александрович был рядом, его заговорная сила вступала в дело, его круглые фразочки принимались все упрощать, уменьшать, вышучивать. И становилось легче. Не сразу, но все-таки.

И снова можно было жить, тянуть, веря, что вполне обыкновенной жизнью живешь. «Во всякой семье есть своя тайна». Впрочем, как глядеть и кого слушать. Человеку дано еще и это умение, чтобы, утверждаясь в какой-то своей неправде, защищаясь перед самим собой, он мог в избытке найти вокруг примеры такой же, почти такой же неправды. Найти и воскликнуть с облегчением: «Не один я так!» Александр Александрович мастерски умел подбрасывать эти примеры.

И жизнь шла, тянулась, втягивая в себя. Вдруг заболел муж серьезно. Был здоров и вдруг слег, и в два месяца его не стало. Саркома. Еще много лет назад, еще когда она вместе с Андреем работала «в поле», практикантка, так и не закончившая из-за рождения сына геологический институт, еще когда все было честно у них, и просто, и счастливо, случился один случай, тоже одноминутный случай, который потом оказал себя в этом проклятого какого-то звука слове — саркома. Привал был, отдых. И геологи, молодые, крепкие парни, молодечества ради, затеяли прыгать через костер. А она была единственной женщиной в поисковой партии. Прыгали для нее. Турнир устроили для нее. Андрей был мужем, но забылось это на миг всеми и ею тоже. Как олени из-за самки распрыгались. Дурь нашла. И она смеялась, подзадоривала. Пьянила ее эта мужская игра. Костер был большой, пламя взмахивало, освещая верхушки кедров, прыгать было трудно и даже опасно. Но — прыгали. И Андрей прыгал. И она ждала, она хотела, чтобы он победил. Требовала его победы. Забыв, что два ранения у него, что молод-то он молод, что силен-то силен, но два ранения у него. Забыла. Не удержала. В тот миг как раз, в ту минуту безмыслия, когда все вытеснил азарт или еще там что-то, что из мутного в нас источника. В эту минуту Андрей и прыгнул, и упал неловко, разбил плечо. Через много лет в этом плече и проклюнулась саркома, та опухоль, тот очаг смерти, который за два месяца спалил человека.

Тот костер в тайге — он тоже стоял в глазах, когда пробуждалась совесть, когда кончалась сила Александрова заговора. Но ведь нет Андрея, позади все, забыть бы все можно. Можно-то можно, да не забывается. Вчерашнее тянет руку в сегодня…

В это утро не действовал заговор. Он еще с вечера минувшего не действовал, хотя Александр Александрович и кружил весь вечер вокруг, плетя свои фразочки, и даже с ласками своими было полез, хотя давно это у них прервалось.

Ничего не помогало, мутила тревога, подступал к сердцу страх. В этот вечер, в эту ночь сын не пришел домой. Где он? С кем? Не стряслась ли беда?

Александр Александрович не тревожился, и это-то и страшило. Значит, знал, где Саша? Значит, у него с ее сыном были уже общие тайны? А она, мать, оказалась в стороне?

Она допытывалась, она со слезами подступала к Александру Александровичу, молила, чтобы сказал, где Саша. Но он только плечами пожимал, посмеивался лишь. «У бабы наверное… Молодой ведь… Где и быть…» У какой? Почему она ни о чем не знает? Почему не позвонил даже? «Молодой… Закружился… До телефона ли…»

Всю ночь провела без сна, все ждала, когда скрипнет дверь, когда шорохом скользнут шаги по коридору. Ждала, чтобы выйти к сыну навстречу, чтобы отбранить хорошенько.

Рано утром скрипнула дверь, скользнул шорох по коридору. Вернулся! И именно так крадется, как крадутся, возвращаясь от женщины, из тайного. Вскинулась Вера Васильевна, хотела выйти, но вдруг ее покинула решимость. Что она может сказать сыну? В чем упрекнуть? Ни слов у нее не нашлось, ни права своего не почувствовала. Этот странный недуг, где сплелись и мигрень, и удушье, и тошнота со страхом и со стыдом, нагрянул на нее и смял.

Но вот и утро. Вот и Александр Александрович укатил на работу. Вот и Саша уже ближе к полудню вышел из своей комнаты. Заспанный, медленный, сам не свой. А чей?! Чей?!

Не сейчас, так уж потом не спросится. За первой такой ночью вторая пойдет, пятая, десятая. А ей ждать, не спать, томиться? Или не мать она ему?

На кухне сидели у просторного стола, разъединенные этим столом, как полем. У одного края сын, у другого края мать. И мать боялась заговорить, страшась, что не докричится. Сын глухим ей показался, незрячим. И не здесь он был. А где?! Где?!

— Ты где пропадал? — спросила Вера Васильевна. — Почему не ночевал дома?

Так и вышло, он ее не расслышал. Слишком тих был голос? Но не кричать же, приложив ладони к губам, как в поле. Она спросила погромче, наклонившись вперед, в надежде, что сын поглядит на нее:

— Где, спрашиваю, пропадал всю ночь?

— Я?.. — Саша глаз на мать не поднял. — У приятеля заночевал.

— Почему не позвонил?

— А он в новом районе живет, еще без телефона.

Сын лгал, и разговор этот можно было не продолжать, сын правды ей говорить не собирался.

Вера Васильевна поднялась, сняла со спинки стула свой в рыжих пятнах лаборантский халат, надела его, как спряталась, постарев сразу на десяток лет.

— Голова разламывается, — призналась она. — Не спала всю ночь.

— Из-за меня? — Саша взглянул на мать. Их глаза встретились. И не стало между ними стола-поля. Близко все увиделось, без слов про многое сказалось.

— Хорошая она хоть? — спросила мать.

— Красивая, — сказал Саша. — Очень! — Он опять ослеп, хоть и смотрел на мать. — Но все так перепуталось, мама…

— Расскажешь? — Она с надеждой шагнула к нему.

— Нет… Не могу…

— Так ведь мать я тебе, мать!

— Не могу. Сложно все очень.

— Господи, ну какая у тебя может быть сложность?! — Она даже улыбнулась. — Ну, увлекся, влюбился — так оно и ко времени.

— Сложно, сложно, — упорствовал сын, ослепшими глазами глядя на мать.

— Привел бы ее в дом, познакомил бы.

— В дом?! К нам?! — Саша даже попятился. — Нельзя!

— Почему? Странно. — Вера Васильевна попыталась догадаться. — Может быть, она замужем? Скажи, она старше тебя?

Саша замкнулся.

— Все, все, мама! Все!

— Хорошо, все так все. Но ты хоть звони, когда надумаешь не ночевать дома. Обещаешь?

— Обещаю.

— И еще об одном хочу я тебя попросить. — Она подошла к нему совсем близко, взяла за локти.

— Да?

Она молчала, не умея найти нужные слова.