Лайза Фокс – Я тебя соберу (страница 3)
– А какая разница? Одежду мы другую купим, не в ней дело. Давайте разбираться со здоровьем моего сына!
В её голосе была досада. Она раздражалась. Злилась на то, что её ребёнку достался такой недогадливый врач. Это ранило. Сильно.
– Именно этим я и занимаюсь, Людмила Павловна. Одежда может сообщить дополнительные сведения. Боль может быть локализована там, где сильнее повреждения тканей или просто быстрее сформировалась очаг доминанты в мозге. Вы это, как коллега, должны понимать.
На её лице появилось удивление.
– Я не врач.
Она тогда бросила и потом не стала учиться?
– Да? Значит, я неверно понял коллег. Тогда просто назовите те места на одежде, которые были загрязнены во время падения.
– Левый рукав. – Она задумалась. – Да, ближе к кисти было большое мокрое пятно.
– Шапка?
Она пожала острыми плечиками в голубом свитере. Без куртки она стала ещё тоньше и ранимее. А ещё привлекательнее.
– Шапки не было. Наверное, осталась на дороге.
– Я вас понял.
Схватив телефон, набрал медсестре сообщение: «Добавьте снимок головы и левого предплечья». Лена ответила: «Ок».
– Людмила Павловна, есть ли у Семёна аллергия?
– Нет.
– Непереносимость лекарственных средств? Реакция на прививки, анестетики при лечении зубов?
– Нет.
– Может быть, пищевая аллергия? Пятна после клубники или цитрусовых?
– Нет.
– Хронические заболевания?
– Отит. Двусторонний, хронический. Лечим каждый год. Этой зимой пока не болел.
Она так растерянно это сказала, словно искала отит, а он куда-то запропастился. И лицо при этом стало не уставшим или сердитым, а удивлённым. Как много лет назад.
Мои губы сами собой растянулись в улыбке.
– Чему вы радуетесь? – рассердилась Людмила. – Тому, что у ребёнка отит?
– Нет. Разумеется, я был бы счастлив, чтобы он был здоров, и вы оба находились сейчас дома. Но если мы имеем дело с клиническим случаем, я удовлетворён, что мы сумели найти проблему, которая может повлиять на течение основного заболевания.
Она мне не верила. Хмурилась, кусала губы, которые я так ни разу и не поцеловал. Теребила ремешок сумки, словно решая, открывать или нет.
– Это чёрт знает что, а не больница! Мы уже здесь час торчим, но ни диагноза, ни прогноза нет! И вы улыбаетесь, услышав про отит Сёмы! Чёрт знает что!
– Меня зовут Борис Леонидович.
– Я поняла! Мне не надо повторять, я хорошо запоминаю! – Она резко встала на ноги. Схватила сумку и с решительным видом повесила её на плечо. – Знаете, всё-таки давайте я поговорю с заведующим отделением. Меня всё это беспокоит! Чёрт знает что, а не больница!
По моей душе полоснуло острым лезвием. Нет, мне не было обидно, что Люда не увидела во мне профессионала. Она мать и сейчас требовала помощи не меньше, чем травмированный сын.
Но вот то, что она меня не узнала, прошибло насквозь. Лишило чего-то важного. Надежды на то, что прошлое было реальным. Что в нём было что-то важное: она, я, мы.
И это было больнее всего остального.
Она. Меня. Не узнала.
Она. Меня. Не помнила.
Начмед
Заведующий отделением травматологии был на операции. Ну, или мне так сказали. Поэтому я схватила сумочку и двинулась в административное крыло. Думали отступлюсь? Не на ту напали!
Кабинет заместителя главного врача по медицинской части Кирилла Викторовича Вестовогопах не антисептиком, а дорогим кофе и бессонными ночами. На его столе, кроме компьютера, был ворох папок с документами и распечатанных листов.
Я сидела на стуле с высокой спинкой перед массивным столом, чувствуя себя попрошайкой. Колкие светлые глаза начмеда под ёжиком седых волос, заставляли меня внутренне сжиматься. Этот человек не терпел истерик.
– Вы недовольны врачом? – переспросил он, отложив папку.
– Я требую его заменить. Моему сыну дали не врача, а качка какого-то! Он даже говорить нормально не может, заикается!
Вестовой медленно откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. На его лице появилось не раздражение, а неподдельное удивление.
– Людмила Павловна, вы меня озадачили. Обычно у меня в кабинете женщины рыдают с противоположной просьбой: «отдайте моего ребёнка только Акимову». Умоляют, угрожают жалобами. А вы… – он развёл руками.
– Я не «женщина», – выпалила я, дрожащим от ярости голосом. – Я мать. И я вижу, кто стоит у операционного стола моего сына. Спортсмен, а не хирург!
В этот момент на столе тихо завибрировал телефон. Начмед бегло взглянул на экран, и его брови поползли вверх. Он посмотрел на меня, потом снова на сообщение.
– К слову о вашем травматологе. Борис Леонидович только что запросил моё присутствие на консилиуме по клинической ситуации вашего ребёнка.
Сердце ёкнуло. Консилиум? Значит, всё очень серьёзно. Значит, есть риск остаться инвалидом, а врач и правда ничего не понимает и зовёт на помощь!
– Видите? – зашептала я, чувствуя, как горлу подкатил ком. – Он сам не справляется! Он некомпетентен!
– Людмила Павловна, – голос начмеда стал тише, но в нём появилась стальной напор. – Я попрошу вас прекратить огульно обвинять лучшего травматолога больницы. У дураков и профанов вопросов не бывает. Они всегда всё знают. Консилиум – это не признание слабости. Это высшая форма ответственности. Его созывают грамотные, лучшие в своём деле. Те, кто понимает границы своей компетентности и хочет вооружиться опытом других лучших. И всё это, чтобы добиться идеального результата. – Он навалился на стол сцепленными в замок руками. – Вы что думаете? Кто-то хочет собирать консилиум? С полной ответственностью говорю, что – нет! Никому не хочется возиться. Сделал, как умеет, и с глаз долой. Но Акимов взял на себя труд, проконсультировать вашего ребёнка коллегиально. За всю мою карьеру Акимов просил о консилиуме считаные разы. И никогда этот коллективный разбор ситуации не был лишним. Потому что каждый профессионал видит только своё. Меня, например, Акимов зовёт не как руководителя, а как сосудистого хирурга.
Его слова врезались в мозг холодными иглами. Но где-то в глубине, под рёбрами меня раздирал страх. Он кричал: «ВРАНЬЁ! Все они заодно!».
В голове шумело. Я видела в приёмном покое груду мышц, которая не ответила мне ни на один вопрос. И вспомнила отца. Врачи говорили: «У вас лучший невролог». А через год: «Почему вы раньше не обратились?».
Тогда я была глупой и наивной. А ещё, я была дочерью, у которой не было прав. Мама умерла раньше, а больше ходить с отцом по больницам было некому. Но то, что его плохо лечат, я поняла слишком поздно.
Я уже один раз в жизни поверила людям в белых халатах. И они убивали моего отца по миллиметру, десять лет подряд. Сына я им не отдам. Ни за что! Он – единственное, что у меня осталось в жизни!
Слова начмеда били по моей уверенности аргументами. Но страх был сильнее.
– Я вам не верю! Вы его покрываете. Вы все здесь друг за друга. Вы меня не убедите. Если я не добьюсь замены доктора, пойду к главврачу! Напишу жалобу в комитет здравоохранения!
Начмед встал.
– Уважаемая Людмила Павловна. Вы ясно выразили своё недоверие не только лечащему врачу, в квалификации и опыте которого у меня и у клиники нет сомнений. Вы неуважительно отозвались о нём, совершенно не имея для этого оснований. Кроме того, вы ясно дали понять, что не доверяете мне лично. В связи с этим, я не буду препятствовать вашей встрече с главным врачом или любым другим руководителем структур здравоохранения нашей области или даже страны. Предлагаю вам воспользоваться своим правом и найти для себя наиболее подходящего уважаемого собеседника.
– Вы что, выгоняете меня? – у меня перехватило горло, и к глазам подкатили предательские слёзы бессилия.
– Ни в коем случае. С огромным уважением я стремлюсь обеспечить ваш комфорт с достойным собеседником. Моё время ограничено, и я потрачу его на консилиум для решения клинической ситуации вашего ребёнка. До тех пор, пока вы не переведёте его в другой стационар у нас или даже в Москву, ответственность за жизнь и здоровье, несёт наша скромная областная больница. Поэтому я приступлю сейчас к своим прямым обязанностям заместителя главного врача по медицинской части. А вам рекомендую вернуться к своим – матери, которая помогает, а не препятствует лечению.
Слёзы брызнули из глаз. Трясущимися руками я вытащила из сумочки бумажный платок. Вестовой двинулся в мою сторону, но не ко мне. Начмед прошёл мимо и протянул руку Акимову!
Тот стоял на пороге и всё слышал! Рядом с ним я увидела злющего мужа. Злющего бывшего мужа. И меня снова захлестнула ярость.
Травматолог почти полностью закрывал дверной проём. Он всё слышал. Каждое слово. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. А рядом с ним, краем зрения, я увидела другое лицо – багровое от злости.
Игорь был в бешенстве. Муж. Бывший муж.
И на моих глазах разворачивалось столкновение ледяного профессионализма и горящей ярости бывшего. И мне было не выстоять под двойным напором. Я чувствовала, что меня накрывает волной отчаянья.
Линия огня
Тишина в кабинете начмеда стала опасной, звенящей, как натянутая струна. В ней отчётливо слышалось тяжёлое, свистящее дыхание Игоря. Мощная фигура Акимова почти полностью перекрывая дверной проём.