Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 9)

Теперь, когда она дома, она постоянно ловит себя на том, что то и дело выглядывает в окно, прислушивается, не донесется ли с улицы шум мотора, напрягает зрение и слух, непроизвольно затаивает дыхание, даже оглядывает себя в зеркале, чтобы убедиться, что нормально выглядит, — просто на всякий случай. Ее выводит из себя, что она понятия не имеет, когда он явится в следующий раз. А еще больше ее выводит из себя то, что он считает себя вправе заявляться к ним, когда ему взбредет в голову, хоть днем, хоть ночью. А вдруг она занята? А вдруг момент не самый подходящий? А вдруг она тоже решит завести роман? Он не может больше приходить к ним как к себе домой. Он ушел. Она ненавидит его за то, что он ушел. Но больше всего, когда она позволяет себе на мгновение ослабить самоконтроль и раскиснуть, чистя картошку или глядя в окно, ее выбивает из колеи мысль о том, что однажды он может больше не прийти.

— Ты с ней знакома? — спрашивает Джилл.

— Нет, — говорит Бет.

— Ты не ходила в «Солт» посмотреть на нее? — спрашивает Джорджия.

— С ума сошла? Нет, конечно! — восклицает Бет.

— Я бы не успокоилась, пока не узнала, как она выглядит. А то окажешься за ней в очереди в банке и даже знать не будешь, с кем рядом стоишь. Надо пойти туда всем вместе и навести на нее порчу. Петра, вы с твоим колдуном должны наложить на нее какое-нибудь заклятие, — заявляет Джорджия.

Все смеются, и Бет, несмотря на ее душевное состояние, тоже. Она представляет себе тряпичную куклу вуду, одетую в миниатюрную черную футболку с логотипом «Солта», с воткнутыми в глаза портновскими булавками. Выпитая водка уже начинает давать о себе знать: в желудке у нее разливается приятное тепло, в голове шумит хмель. В обычных обстоятельствах она решила бы, что ей на сегодня уже хватит. Она не хочет завтра с утра чувствовать себя разбитой. Но сегодня она плохо спала, а по утрам так и так почти всегда чувствует себя разбитой, так что пропади оно все пропадом. А домой ее отвезет Петра. Она наливает себе еще водки.

— Не знаю, получится ли у меня. Посмотрим.

— А вы не пробовали походить на семейную терапию? — спрашивает Кортни.

— Нет.

— Может, вам стоило бы попробовать, — говорит Джорджия. — Мы с Филом ходили к доктору Кэмпбеллу. Он хороший специалист. Ну, то есть, может, не прямо супер, наш брак ведь он не спас. Впрочем, там и спасать-то уже было нечего.

Фил был вторым мужем Джорджии, его она любила больше всех. Она была замужем четырежды. Ее подруги сказали бы, что сейчас у нее временный перерыв между мужьями, но Джорджия настаивает на том, что она «разведена». Окончательно и бесповоротно. На холодильнике у нее, пришпиленный к дверце магнитиком на уровне глаз, висит бумажный стикер с надписью: «Никаких больше замужей». Но все они прекрасно знают, что никуда она не денется. Джорджия просто ничего не может с собой поделать. Она неисправимо романтична.

Свадебный организатор в агентстве «Голубая устрица», она на протяжении как минимум трех месяцев в году по два раза в неделю варится среди невест в платьях от Веры Вонг, похожих на диснеевских принцесс, и женихов в костюмах от Армани, похожих на Джеймсов Бондов, прослушивает «Аве Марию» на арфе (каковая в том или ином виде исполнялась на всех четырех ее собственных свадебных церемониях) и присутствует на свадьбах, где каждая самая микроскопическая мелочь доведена до недостижимого идеала. Каждое лето она еженедельно рассказывает им про самый прекрасный свадебный торт, который ей когда-либо доводилось видеть, самый элегантный букет, с которым невеста когда-либо шла к алтарю, самый трогательный тост, который она когда-либо слышала, и все это абсолютно с той же искренностью, широко распахнутыми глазами и восторгом, как и на самой первой свадьбе в своей карьере. Эти свадьбы никогда ей не приедаются. В глазах Джорджии каждая свадьба обладает своей собственной магией, служащей подтверждением ее веры в истинную любовь, судьбу и союзы двух сердец, которые заключаются на небесах. И она переносит флер этой сказочной романтики на ничего не подозревающего беднягу, с которым в тот момент встречается. А потом стикер с запиской исчезает с дверцы ее холодильника, и она в очередной раз меняет фамилию.

— Я не знаю, захотел бы он туда ходить или нет, — говорит Бет.

— А ты-то сама этого хочешь? — спрашивает Петра.

— Я не знаю.

— Ты хочешь с ним развестись? — спрашивает Кортни.

— Я не знаю.

Бет не знает, чего она хочет. Она хочет, чтобы это было самое обычное собрание их книжного клуба. Она хочет потягивать саке и говорить о Японии. Она не хочет, чтобы этот вечер стал тем самым вечером, когда все официально изменилось. Ее замужество, ее глянцево-открыточная жизнь жены и матери троих детей на Нантакете — все это навсегда осталось в прошлом. Ее брак потерпел крах.

«Я потерпела крах», — думает она.

Слезы выступают у нее на глазах и катятся по щекам. Джорджия придвигает свой стул к Бет и обнимает ее за плечи.

— Мне просто не верится, что все это происходит на самом деле, — всхлипывает Бет, смущенная тем, что плачет на глазах у всех, что ее муж изменяет ей на глазах у всех.

— У тебя все будет хорошо, — уверяет Джорджия, круговыми движениями поглаживая Бет по спине.

— Я бы развелась с этим козлом, — говорит Джилл.

— Джилл! — одергивает ее Петра.

— Ну, он действительно козел, и я действительно развелась бы, — пожимает плечами Джилл, устремляя взгляд на Джорджию в поисках поддержки.

— Ну вы же знаете, я-то турнула бы его без разговоров. Что, собственно, не раз уже и проделывала. Впрочем, я, пожалуй, всегда была слишком склонна рубить сплеча, особенно с Филом. Это та черта, которую мне надо в себе менять, если я когда-нибудь снова надумаю выйти замуж, чего я делать категорически не намерена.

Джорджия вскидывает свой бокал и залпом допивает оставшуюся на дне водку, тостуя за эту декларацию.

— Ты должна понять, чего ты хочешь, — говорит Петра. — Вы с Джимми можете сохранить семью, если это то, чего хотите вы оба. Или поставить на этом точку. Но ты должна решить, чего хочешь лично ты. Не позволяй ни ему, ни кому-либо другому принять это решение за тебя.

Петра права. Она всегда права. Но в голове у Бет все плывет, и единственное, чего ей хочется в данный момент, это чтобы Джорджия продолжала поглаживать ее по спине.

— И мы любим тебя, к какому бы решению ты ни пришла, — добавляет Петра.

Джорджия сжимает плечи Бет, и все согласно кивают — все, кроме Петры, которая, похоже, глубоко о чем-то задумалась, сведя брови к переносице. Бет чувствует себя пьяной и смущенной, раздавленной и ни в чем не уверенной, но внезапно ее охватывает неожиданный прилив благодарности.

— Я вас тоже люблю, — улыбается она сквозь слезы, потому что, пусть даже Джимми ее больше не любит, ей очень повезло иметь подруг, которые будут любить ее, что бы ни случилось.

Глава 6

Утреннее солнце нерешительно просачивается в спальню Оливии сквозь незанавешенные окна под жалобную перекличку голубей, омывая комнату мягким бледным светом. Так, синхронно с птицами и солнцем, обыкновенно начинается теперь каждый ее день. А если утро выдается хмурым или ненастным и птицы не расположены к воркотне, она может проспать как минимум до полудня, а то и намного дольше. Оливия не знает точно. Она перестала следить за временем. После того как с месяц назад на целый день отключилось электричество, в первый из такого количества раз, что она уже бросила их считать, она так и не собралась подвести ни одни из многочисленных электронных часов, питающихся от розетки. И наручные часы носить тоже перестала. Поскольку ей никуда не надо, это ей никоим образом не мешает. Она существует вне времени.

Она бросает взгляд на другую половину кровати, на нетронутые подушку и одеяло, и снова вспоминает, что Дэвида здесь нет. Он в Хингеме. А она — на Нантакете. Они разошлись. Она все еще спит, свернувшись калачиком на своей половине кровати, одной рукой держась за край матраса, по привычке оставляя место для него. Оливия передвигается на середину кровати и растягивается на спине, широко раскинув руки и ноги, чтобы занять как можно больше места. Ощущения у нее странные.

Она потягивается и зевает. Ей не надо поспешно выбираться из постели, можно сколько угодно нежиться под одеялом, перед этим сладко проспав всю ночь. А ведь словно еще вчера она каждое утро ошалело подскакивала ни свет ни заря от звонка будильника Дэвида или от «иия-иия-иия» Энтони, совершенно разбитая. Более чем разбитая. Разваливающаяся на куски. С каждым днем исчезающая все больше и больше. Все это было как вчера — и в то же самое время миллион лет назад. Время — странная штука, оно искажается и закручивается, растягивается и сжимается — в зависимости от того, под каким углом смотришь.

Сейчас апрель, но она знает это лишь потому, что письмо, которое она получила позавчера от своего адвоката, было датировано четырнадцатым апреля. Не будь этого письма, она пребывала бы в убеждении, что сейчас все еще март, все еще зима — такие стоят холода и настолько ничего не изменилось.

Вёсны, которые она провела в Бостоне, не идут ни в какое сравнение с буйными, теплыми, зелеными вёснами в Афинах, в Джорджии, где она выросла. В Бостоне «весна» — всего лишь еще одно обозначение зимы, второй ее половины. Когда в Афинах цветут магнолии, в Хингеме еще идет снег. И это отнюдь не легкий снежок, нет. Мартовские снегопады в Хингеме приводят к тому, что в школах отменяют занятия, а на улицы приходится выпускать снегоуборочную технику, и вопрос, куда девать весь этот снег, превращается в головную боль. Оливия никогда не делала секрета из того, как она ненавидит снег в марте, но нельзя не признать: его белизна, по крайней мере, хоть как-то скрашивала мрачный бесплодный пейзаж в преддверии зелени.