Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 49)
Всё, все свои слезы она уже выплакала, но готовить по-прежнему продолжает. Похоже, это единственное, что помогает ей не сойти с ума. Надо чем-то занять сосущую пустоту внутри. Ее руки машинально проделывают все операции, необходимые для приготовления клюквенного желе, и она может думать о Дэвиде и его письме, не рассыпаясь на куски. Она уже столько раз перечитывала его, анализируя каждое слово и обливаясь слезами, что теперь помнит его наизусть так же крепко, как и рецепт пасты фаджоли.
Теперь, когда первое потрясение улеглось и лук больше не провоцирует многочасовые потоки выматывающих душу слез, на смену ему пришли другие, менее взрывоопасные чувства. Хотя за минуту до того, как распечатать письмо Дэвида, Оливию более чем устраивало ее одиночество, теперь она чувствует себя всеми покинутой. Она проверяет, плотно ли закрылись крышки на банках с желе, и чувствует, что ей страшно: а вдруг она останется одна навсегда?
Учительница математики по имени Джулия. Молодая, наверное. И симпатичная. И блондинка. Оливия по одной вытаскивает банки из воды и старательно обтирает каждую фартуком.
У них наверняка будут дети. Она представляет себе Дэвида со спеленутым младенцем на руках, дом, полный детей — его детей, не ее, — большую семью. Все эти воображаемые картины, яркие и мучительно прекрасные, как обычно, заставляют ее задохнуться, и больше всего ей сейчас хочется найти какой-нибудь способ никогда их больше не видеть. Держась за край столешницы, она ждет — получится ли у нее сделать вдох или заплакать? Сегодня получается сделать вдох.
Она вновь мысленно возвращается к письму, и оно звучит у нее в ушах голосом Дэвида. Голос у него небрежный и счастливый. Он счастлив, и он нашел себе женщину по имени Джулия, с которой может разделить это счастье.
Он прав. Она разучилась быть счастливой. Поначалу это не было приоритетом. Энтони поставили диагноз «аутизм», и вся ее энергия до последней капли уходила на то, чтобы вытащить его. Ее счастье перестало иметь значение. Потом оно стало казаться неуместным. Как можно быть счастливой, когда у тебя в семье такая трагедия? А потом, когда она только начала понимать, что счастье и аутизм вполне способны сосуществовать в одном пространстве, в одном предложении, в ее сердце, Энтони умер, и счастье для нее перестало быть понятием, которое она способна была постичь.
Он умер, и долго еще после того рокового утра она снова и снова в мельчайших подробностях прокручивала в памяти все его события, каждый раз испытывая приступ острого горя, которым до сих пор проникнуты для нее эти воспоминания, каждый день заново погружаясь в бездонную пучину скорби. Она думала, что будет делать это всегда, что должна делать это всегда. Горе было ее ежедневной обязанностью, той малостью, которую она могла сделать в память о своем сыне.
Но, перечитывая свои дневники, она вдруг поняла, что помнит не только то утро. В жизни Энтони было нечто большее, чем его смерть. И в самом Энтони было нечто большее, чем его аутизм. Намного большее. Теперь она может думать об Энтони и не погружаться в горе или в мысли об аутизме.
Но не умирать от горя еще не значит быть счастливой. Она убирает банки с желе на полку в кладовке, но одну оставляет на столе. Она представляет себе Дэвида, улыбающегося. Потом вместо Дэвида перед ее мысленным взором появляется Энтони. У них одинаковые губы и одинаковые ямочки на щеках. Улыбающийся Энтони. Эту картину несложно представить, это не какое-то редкое воспоминание, оно вполне реально. Несмотря на всю свою фрустрацию, агрессию и неспособность к общению с миром, Энтони по большей части был счастлив. Такой уж у него был характер. И у Дэвида тоже такой же, только ему нужно время, чтобы об этом вспомнить.
Она отрезает толстый ломоть хлеба, щедро намазывает его клюквенным желе и наливает себе бокал мерло. Потом устраивается в гостиной в кресле перед камином и откусывает кусок хлеба. Желе, сладкое и терпкое, удалось на славу.
Она слушает голос Дэвида, читающего письмо у нее в голове, и, глядя на портрет Энтони на стене, решает, что хватит с нее готовки. После двух недель бесконечной нарезки, обжарки, помешивания и рыданий с нее наконец хватит. За эти две недели она до отказа набила морозильник вкусной едой и обрела пусть зыбкое, но вполне реальное чувство надежды.
Если Дэвид смог найти свое счастье и начать все сначала, наверное, ей тоже это под силу. Счастье. Счастье рядом с кем-то. Наверное, это в человеческой природе. Надо только впустить его в себя.
Жуя хлеб с желе и обдумывая этот новый для нее взгляд на жизнь, Оливия смотрит на фотографию Энтони на стене. Она пьет вино и любуется коллекцией белых камешков в стеклянной миске на кофейном столике — там камни Энтони плюс те, которые подобрала здесь, на Нантакете, она сама, и еще тот, который ей подарила дочь Бет. Она наклоняется, берет из кучки верхний камешек и держит его на ладони. Он оказывается неожиданно теплым на ощупь, как будто кто-то только что держал его в кулаке.
«О, мой прекрасный Энтони, зачем ты приходил в этот мир?»
Глухая щемящая боль, которая обычно следует за этим вопросом, на этот раз не приходит. Вместо нее сердце Оливии наполняет спокойная уверенность в том, что она уже знает правду, хотя это скорее какое-то неуловимое ощущение, нежели факт, который можно облечь в слова. Она сидит неподвижно и вслушивается в себя, хотя уши в этом процессе не задействованы совсем.
У нее возникает чувство, что она забыла про что-то важное. Новые книги на столе у камина? Она встает с кресла и опускается на корточки у стола, разглядывая корешки. Детективы, мемуары и романы, в которые ей не терпится погрузиться. Она кладет ладонь на верхнюю книгу в стопке. Нет, не оно.
Она идет в кухню, находит красную ручку и возвращается в кресло в гостиной с толстой стопкой бумаги, перевязанной красно-белой кулинарной бечевкой.
«Без названия. Автор Элизабет Эллис».
Она взглядывает на фотографию Энтони на стене и одними глазами улыбается ему. Потом возвращает белый камешек обратно в стеклянную миску, закутывается в плед, развязывает бечевку и приступает к чтению.
Глава 33
— Брр, ну и погодка, — говорит Джимми, примостив свои ботинки у двери, прежде чем усесться на диване напротив Бет.
Он дует на руки, покрасневшие и мокрые от холодного дождя, и трет их друг о дружку. За окнами настойчиво завывает ветер, как будто по округе бродит серый волк из «Трех поросят», задавшийся целью сдуть все дома до единого. Где-то дребезжит ставень, и Бет ощущает на своем лице дуновение сквозняка, струю холодного воздуха, проникающего в гостиную сквозь многочисленные щели в старых рассохшихся окнах. Она обхватывает ладонями кружку с какао, впитывая блаженное тепло.
У нее вдруг мелькает мысль, что именно так это все и начиналось. Зимний шторм, кружка какао, огонь в камине, Гровер, дремлющий на своем коврике. Все кажется знакомым, как будто уже происходило в прошлом, и тем не менее она не может отделаться от ощущения, что стоит на цыпочках на краю пропасти и заглядывает в нее, готовая сделать шаг в неизвестность.
— Хорошо выглядишь, — говорит Джимми.
Бет застенчиво улыбается и стряхивает с плеча красной футболки пушинку.
— Спасибо. Ты тоже.
Он сбрил бороду, но оставил бачки, и ей это нравится. Его лицо выглядит молодым и гладким. И пахнет от него тоже приятно, каким-то цитрусовым лосьоном после бритья или одеколоном, который она не узнает. В руках у него тетрадный листок, сложенный до размеров игральной карты.
— Я рад, что мы наконец делаем это, — произносит он с улыбкой, излучая радостное предвкушение, как ребенок, готовый развернуть свой рождественский подарок и уверенный, что это именно то, о чем он мечтал.
Листок Бет, сложенный пополам, лежит рядом с ней на диване.
— Как мы это организуем? — спрашивает Джимми.
— Я не знаю.
— Может, ты первая?
— Давай лучше просто обменяемся листками и прочитаем?
— Ладно.
Бет передает ему свое домашнее задание, а он протягивает ей свой бумажный пакетик. Засаленный и обтрепанный по краям, он, наверное, пролежал у Джимми в кармане месяца два. Она разворачивает его и читает.
ЖЕЛАННЫЙ
Время от времени дожидаться меня с работы и потом спать вместе со мной допоздна
Иногда приходить ко мне в бар на ужин
Инициировать секс