Лайош Мештерхази – Избранные произведения (страница 84)

Настоящие приключения сейчас только и начинаются, глупо и бессмысленно останавливаться на первой же станции. Почему ты встретилась мне не в конце пути, Нина?! Зачем так сразу, в Генуе, когда я даже не дошел до родины моих мечтаний? Ведь это даже не начало начал. Я был похож на человека, который выиграл в рулетку на первую же ставку выигрыш, будь он каким угодно крупным, кажется недостаточным, потому что это лишь первая ставка. И я сказал себе: если она не сможет дозвониться и на оставшиеся две монеты, пусть рок свершится, да свершится святая воля божественного телефона-автомата.

А автомат заглотал все наши монетки. Над ним красовалось изречение, которое должно было пробуждать патриотические чувства. Я читал его, пока Нина стояла у телефона вполоборота ко мне, слегка склонившись. Может, и у нее пропало настроение?… Кондукторы размахивали руками, стучали дверями. Нина обернулась, и какое-то мгновение еще растерянно стояла на перроне. Тут я должен был вскочить в вагон и снять ее вещи. Но я дал клятву телефону-автомату и то ли поэтому, то ли по другой причине не сдвинулся с места. Раздались свистки, крики. Нина отчаянно прижалась ко мне — и поезд уже тронулся, когда она впрыгнула в вагон.

Я же стоял над своим чемоданом и махал ей рукой долго-долго. Я еще очень долго видел ее. По самый пояс высунулась она из окна и махала мне, ветер трепал ее белую блузку, и, казалось, она билась в окне, как маленькая белая птичка, а этот хищник — черный поезд, уносил ее вдаль. Потом ко мне подошел железнодорожник, тронул за плечо и сказал:

— Пожалуйста, синьор, вон там работает.

В двух шагах позади меня, на другом столбе висел еще один телефон-автомат. И действительно, кроме патриотических изречений, его украшала надпись: «Работает».

На следующий день я продолжал свой путь. Скорый поезд, отходивший утром, быстро дошел до Савоны. Я не очень помню ее, ведь города показывают поездам свои задворки. Кажется, Савона довольно долго тянется вдоль берега моря, перед моими глазами проплывали брандмауэры, балконы, устроенные на крышах; красноватые железные и темные черепичные крыши. Немое скопище камней. Этот ранний поезд не останавливался в Савоне, он только замедлил ход и, тихо раскачиваясь, прошел над городом.

Над городом, в котором где-то спала Нина. Где-то, под одной из крыш, под черепичной, или под железной, или под плоской, как терраса, на которой сушится белье.

Скоро я доеду во Вентимилии. Там я буду совсем один в длинном поезде. Со мной поедут лишь два взвода фашистской милиции. Таможенники будут грубы и недоверчивы, а поезд дальше не пойдет, и французский состав тоже не подойдет сюда за мной. Мне придется шагать пешком по рельсам через границу. И тут, и там мобилизация. Экспресс «Азур» ходит с разрывом в несколько сотен метров. Меня немного помучают, ведь они чиновники, а я еду туда, к противнику. Потом разрешат мне взять чемодан и шагать дальше. Я пойду по железнодорожному мосту над каменным ложем притихшего и усталого горного ручья. Направо — белые скалы, налево — море. В одиночестве я перейду границу на мосту, французский поезд ждет меня на той стороне.

Направо — белые скалы. И эти белые скалы полны пещер и с той, и с другой стороны. Это укрепления, со стволов орудий сняты чехлы, на замаскированных сторожевых постах — караулы в полном составе, и там, и тут. Налево — море, а на нем военные корабли.

Я пойду по мосту один. Сколько тысяч глаз, сколько биноклей будет следить за мной? Стрелять они пока не будут.

Поезд покачивал меня над Савоной, и было очень странно думать о том, что в этом неизвестном мне городе, где я никогда не бывал, через который ни до того, ни после даже не проезжал., что в этом городе сейчас спит моя почти возлюбленная. Уже рассвет, она явно спит, сжавшись в комочек. Девушки всегда так спят. И в такое время, на рассвете, они спят очень тихо, дышат еле-еле. Ее прекрасное лицо бледно и серьезно, оно светится в обрамлении разметавшихся черных волос. На легком одеяле лежит ее рука, рука, которая обнимала меня. Сейчас она под крышей, под любой из этих крыш. Почему-то именно в Савоне.

Все это случилось так, как я тут рассказал, и никакой политики тут нет.

Quod erat demonstrandum [40].

БАРАБАНИВШИЕ В СТЕНКУ

У меня-то с ними никогда не было никаких неприятностей. Болтали они да писали, конечно, всякое — одно слово, тогдашняя пропаганда. Может, и был у них свой резон, ежели был. Я ведь как рассуждал: человек он и есть человек, такой ли, эдакий ли. Немец там, украинец или еще кто. Вот, к примеру, хозяин мой. Его сиятельство, — я, как подрос, все у него служил, он меня в ученье и отдал, на шофера выучил… он католик был верующий и либерал. Так можете себе представить, забрали его в сорок четвертом в Шопронкехиду, из-за Бетлена.[41] Видел я, значит, среди графьев бывают тоже и такие, и эдакие. Как и среди католиков или даже попов. Многому я там научился за десять лет, так что мне пропаганда ихняя могла твердить что хочешь.

А все же случилось один раз так, что я и убить был готов. Всех бы их поубивал, кто ни подвернись. Это я-то! Вот оно как!.. Нет, такое не забывается.

Я уже семь месяцев отбарабанил в действующей армии, как вдруг отправили нас во Львов. Простояли мы там почти полтора года. Так-то все вроде бы и неплохо было: город большой, центральная комендатура, далеко уже за линией фронта, венгерский госпиталь, немецкий госпиталь, спецгоспиталь СС, в каждом — офицерское и солдатское отделения. Работы, конечно, по горло; я попал здесь к интендантам: придет, бывало, транспорт — белье, бинты, лекарства, оборудование, — так по двадцать пять концов сделаешь за день от железной дороги до склада и обратно, просто руки сводило, даже обедал за рулем, пока шла погрузка. Но зато хоть от кровавых дел был в стороне, мертвецов да раненых не касался. Так до конца при медслужбе и состоял. Оно и хорошо, человек-то я верующий, так хоть убивать не привелось. Правда, свои минусы были и здесь. Взять, к примеру, раненных в голову: челюсть, а то пол-лица осколок снес. А с распоротыми животами? Сколько их было! Безумство, по-моему, вся эта война. Чистое безумство.

Только мы расквартировались, недели две, может, прошло, вызывает меня начальник гаража, младший лейтенант: оказывается, меня временно забирают к себе соседи, особая часть СС, сломался у них «мерседес» ихний. Я тогда ездил на большом фургоне марки «ботонд», годном и для перевозки людей, человек двадцать в кузове умещалось. Даже отопление приспособил, люблю мастерить, — подобрал на свалке листовую жесть да и сварганил небольшую печурку, пропустил через нее выхлопные газы.

Поехал со мной эсэсовец по имени Антон, молодой шваб из Боньхада, хорошо говоривший по-венгерски. Он велел подъехать к дому с садом, всего в двух кварталах от нашего госпиталя, у ворот — вооруженная охрана. Антон вошел в дом и через несколько минут вывел оттуда тридцать девиц. Одна за другой забрались они в кузов. Антон запер за ними дверь. Маршрут — семьдесят третий километр, какой-то лагерь.

«Ну, приятель, небось такой груз тебе возить не случалось?» Что правда, то правда. Возил я, конечно, женщин, да и девиц тоже, все больше по санитарной части — сестер милосердия, поварих, санитарок… Но эти! Красотки, одна к одной, намазанные, накрашенные, и большинство — в чем с постели поднялись: яркие шелковые халатики, накинутые на ночные рубашки. Были среди них и совсем еще молоденькие; в общем, все ничего на вид, оно, конечно, если кому по душе такие, и рыженькие пышечки, и брюнетки. Я-то предпочитал тоненьких блондинок. Такой и Эржи моя была, ну, ясное дело, в девичестве, до того еще, как троих родила.

Я догадался сам, да и Антон рассказал — большой говорун был, как раз в противоположность мне, да и хотелось, верно, хоть с кем-нибудь поговорить по-венгерски, — так вот, он рассказал, что это был за дом. Офицерский… Ну, словом, то самое. Но только для офицеров! И каждые три недели, мол, женщин там меняют. Эти вот все из Львова, собирают их еще в окрестных городах и селах. Ведь в Галиции как оно было, сами знаете! Мужчин уже вывезли, женщин тоже эвакуируют. Кого в лагеря, кого куда, в общем, как в приказе предписано. Я его спрашиваю: а с этими сейчас что будет? Он показал рукой, дескать, чик-чик! Таков приказ. Потому что, во-первых, такие бабы рано или поздно только заразу распространяют; во-вторых, для офицеров разнообразие лучше, но даже если не лучше, то — в-третьих, — нельзя, чтобы у них с этими женщинами завязывались какие-то душевные связи. Что ж, это понятно! Война, такое дело опасно с моральной, да и с военной точки зрения. Он тебе тут влюбится, начнет болтать и все такое. А ведь эти — все до единой — за англичан да за русских, Гитлеру враги заклятущие даже те из них, которые самыми что ни на есть наивненькими прикидываются. Такой дом, если уж он есть, пусть только для того служит, ради чего создан, а не превращается в центр шпионский. Что ж, верно.

Ехали мы сперва по окраине города, потом через поля. А как достигли леса, Антон и говорит: «Ну, приятель, теперь дави на газ, жми что есть силы! Но смотри, не напорись на гвоздь! Ежели мы тут прохлаждаться будем или, чего доброго, с починкой застрянем — не сносить нам головы».