Лайош Мештерхази – Избранные произведения (страница 58)

— Тишина, — прошептал старик, — и там тоже. Скорее!

Мы обнялись еще раз: когда мое лицо коснулось морщинистых щек старика, я почувствовал, что они влажны. Дорогой дядюшка Эберлейн…

— А вы, отец Эберлейн?

— Я? За меня не беспокойтесь. Я потащусь дальше, вглубь, докурю табак и потихонечку по другой, хорошей дороге побреду домой…

— А если…

Он отмахнулся.

— Меня знают все пограничники. А потом, что я сделал, скажите? Видел я вас? Нет. Собирал ветки, верно? Я быстро соберу добрую сажень. И грибы для солдат!..

Мы стоим здесь! Еще десять шагов — и мы свободны… Мы еще раз внимательно посмотрели влево и вправо, присмотрели два камня, вообразили себе линию между ними и двинулись напрямик.

Мы большими прыжками пересекли бугристую, каменистую просеку. Не было на ней ни кустов, ни бурьяна. Все это выкорчевали, чтобы лишить контрабандистов укрытия.

Я не заметил, когда мы перешагнули эту линию. Достигнув леса по ту сторону просеки, мы все еще продолжали бежать. Лишь пробежав добрых пару сот метров, я, споткнувшись о корень и уже не имея сил удержать равновесие, упал на теплую, мягкую лесную землю, пропитанную запахом хвои. Это уже была безопасная земля. Рядом со мной упал Бела. Мы ощупью нашли руки друг друга и так, лежа, пожали их. Мы не говорили ни слова.

Было девять часов вечера, 17 июня 1921 года, понедельник…

Скоро мы вышли на дорогу, нашли лесной домик и через высокий дощатый забор прокричали привет от отца Эберлейна. В домике тотчас вспыхнул свет керосиновой лампы и послышались старческие шаркающие шаги. Хозяйка горевала, что может угостить нас одним молоком. Боже мой, до чего же хорошо было это парное, совсем еще теплое молоко!

Мы переночевали у них. Они предложили нам свою единственную кровать, но мы отказались и пошли спать на чердак, на сено. Сон одолел меня сразу, я еще ни разу в жизни, кажется, так крепко не спал. Когда мы наконец проснулись, солнце стояло уже высоко…

И — это было такое прекрасное чувство — мы сразу все вспомнили: мы свободны, мы здесь, удалось!..

Мы простились со стариками и пошли дальше. Они убедительно просили нас все время оставаться на дороге, нигде не сворачивать вправо. Мы наверняка добрый час шли вдоль венгерской границы. Кое-где на лужайках, на более широких горных пастбищах мы видели белеющие камни границы. В одном месте мы увидели, что ряд камней острым углом сворачивает вдаль.

Туда шли дровосеки, лесные бедняки, венгры и австрийцы; тамошние австрийцы и здешние венгры. Разное население проживает вдоль границы, но все они одинаково слуги Эстерхази, здесь и там.

Нас больше не преследовали, и, хотя это был лес Эстерхази, мы все-таки шли по безопасной земле, и душа наша пела и ликовала.

Дровосеки сказали, что здесь мы окончательно распростимся с границей. До Шварценбаха полчаса, до Винернейштадта три, самое большее четыре часа ходьбы пешком, в полдень будем там…

Мы ушли от границы, уселись и достали еду. Старушка из лесного домика завернула нам свежего хлеба, а дядюшка Эберлейн, несмотря на протест, в последнее мгновение сунул нам в руки земные останки тощей маленькой курочки, хрустящей и поджаристой. Мы поели.

Из подошвы башмака я вынул личную карточку вацской тюрьмы и положил в нижний карман пиджака. То же сделал и Бела. Теперь это наши официальные документы. Я бросился навзничь и глядел в небо. По небу с запада на восток неслось облако, большое сверкающее белое кучевое облако.

— Переходит границу, — показал я, улыбаясь, Беле. Бела сел, задумчиво поглядел в сторону покинутой раны и кивнул.

— Проклятая земля, земля наших преследователей! — сказал он. — Даже цвет облака изменился, когда оно переплыло туда, видишь?… Гляди! Сто — двести метров туда, и каждый куст, каждое дерево — для нас смерть…

Мы медленно встали и собрались в путь. Бела смотрел на дорогу, лежащую перед нами, и на ряд камней, белеющий справа и резко сворачивающий вдаль.

— Благословенная земля, — сказал я, — земля наших соратников! Сколько было тех, кто преследовал? Зато я вспоминаю: к кому мы ни обращались, все помогали нам. Разве могут победить жандармы там, где народ стоит за гонимых?… Маленький Шалго, товарищи в тюрьме, пожизненно сам себя заключивший старик, мужчины и женщины на шоссе, по одежде которых мы узнавали, что они такие же бедняки, как и мы, по комбинезонам которых мы узнавали, что они рабочие, — любой, к кому мы обращались… Рабочий на Эстергомском мосту, дядюшка Шани, дровосек, шахтеры, Нергеши, железнодорожники, дьёрцы, а в Шопроне… незнакомый шахтер, избавивший нас от жандармов, жена Винклера, Эберлейны… Я не знаю, вернемся ли мы туда, зато я верю — мы будем жить. И никогда не забудем людей, которые, рискуя собой, столько нам помогли. Можно ли забыть, что та земля — наша родина?…

Мы тихо брели по дороге, которая теперь уже все больше сворачивала влево и спускалась вниз, к деревне Шварценбах. Бела молчал, лишь после долгой паузы он сказал:

— Ты прав. Да.

У Шварценбаха мы встретили первых австрийских жандармов. Они были верхом, объезжали пограничный край. Они потребовали у нас документы. Мы предъявили тюремные личные карточки. Один из них знал по-венгерски, спросил, куда мы идем, и угостил сигаретой. Когда мы попрощались с ними и пошли дальше, он повернул лошадь и нагнал нас.

— Подождите! Возьмите! — сказал он и, как мы ни отказывались, вручил нам двадцать австрийских крон. — Чтобы вы не просили, если по дороге захочется выпить кружку пива…

Мы несколько раз устраивали привал, но, когда пришли в Винернейштадт, еще не наступил полдень. Там мы быстро разыскали венгерских товарищей эмигрантов. На другой день мы уже оба включились в партийную работу.

Рассказы

ДЕНЬ, КОГДА ОНИ БЫЛИ УБИТЫ

Он проспал всего несколько часов, но проснулся спокойным, отдохнувшим и даже слегка повеселевшим. Вчера их перевели из полицейского участка в тюрьму на улице Марко. Со вчерашнего дня прекратились пытки, уже сутки не повторялись искусственно вызываемые припадки малярии, которые выматывают человека гораздо больше, чем плеть, побои и загоняемые под ногти иглы. Было наконец получено обвинительное заключение — безудержная клевета, обычные антибольшевистские бредни, извращенные и тенденциозно подтасованные факты, сдобренные высокопарными и казуистическими юридическими формулировками в обычном, присущем хортистам, стиле. Да и можно ли было ожидать чего-либо иного? Им сказали: подготовьтесь к защите. Против всего этого? Какая защита?!

Он ждал адвокатов — сегодня их должны были наконец допустить к нему; после строгой двухнедельной изоляции ждал вестей с воли. Адвокаты не приходили…

Далеко за полночь он поймал себя на том, что вот уже, пожалуй, в двадцатый раз мысли его вращаются по одному и тому же логическому кругу, что его навязчиво преследует одно и то же: «А ведь это, наверное, последняя ночь в моей жизни!» Он напряг всю силу своей воли: спать! Спать, чтобы завтра дать бой! Не думать об обвинительном акте, не думать о суде!..

Он вспомнил о своей библиотеке, о любимых книгах, разложенных по полкам… Кстати, в каком порядке? Первым стоит Аристотель, затем редкое, антикварное издание Лукреция Кара, Кампанелла, Томас Мор, французские просветители XVIII века… С каждым томом связана своя особая небольшая история. Первое двухтомное издание немецко-французского словаря 1844 года… Оно куплено в Вене у букиниста. Всю зиму у него стыли пальцы: словарь был приобретен как раз на те деньги, которые он отложил на перчатки. Руки можно прятать в карманы… Вспомнился последний концерт в Москве, на котором он был с женой… Он попробовал такт за тактом воспроизвести первую часть этого фортепьянного концерта, стараясь слышать и сопровождение, весь оркестр… Так, вспоминая, он погрузился в сон.

Спать в тюрьме — дело нелегкое. Беспрестанный стук кованых солдатских ботинок или сапог, разносящийся по гулкому коридору, постоянные окрики, хлопанье дверьми. Заснул он незадолго до рассвета, а когда проснулся, утро по-настоящему еще не наступило. И все же он сумел отдохнуть, успокоиться. С первой же секунды пробуждения ощутил огромный прилив сил — так бывало перед выполнением какого-нибудь особо важного задания. Это его обрадовало.

Не защищаться, не спасать свою жизнь собирается он, а доказать свою правоту, и не только себе, но всему миру, во имя прекрасного будущего. Его сегодняшний подвиг будет последним, подведет итог всей его жизни. Каждое слово, каждый жест играют сейчас особую роль…

Зал суда — затхлое, пыльное помещение. Колонны, гипсовая лепка, потертая облицовка. На скамьях, расположенных амфитеатром, публика. Впереди — высокие судейский стол, а за ним, в нише, белая мраморная статуя Франца-Иосифа. Словно сам бог справедливости в облике этого душителя свободы снизошел сюда, на алтарь правосудия. Справа — четверо защитников, слева на возвышении — место прокурора. Возле него два господина, один седоватый, чопорный, другой вертлявый, помоложе, — это врачи. Накануне вечером они обмерили· ему череп, устроили чуть не экзамен по математика и мировой литературе, зато синяков и вспухших кровоподтеков на теле словно не заметили.

Судьи: один — львиная голова с белоснежной гривой; другой — прилизанная прическа с тщательным пробором посредине; третий — сияющая лысина на плоское черепе… И только лица у всех одинаковые: застывшие надменные. По этим лицам видно, что мысли, все до единой, заранее сформулированы и обрели завершенные вид. И приговор тоже. За округлыми формулировками таится скудость содержания…