Лайош Мештерхази – Избранные произведения (страница 20)

Документы ждут нас на станции, документы лежат у лесника, заслуживающий доверия товарищ готов перевезти нас через границу по реке Ипой… Но как далеко уже это, как далеко!

На чердаке сушилось сено. Свежий запах, теплая после дождя ночь… И все-таки долго еще мы не могли сомкнуть глаз.

Глава восьмая,

Накануне, встречая прохожих на ноградверёцком шоссе или в самом Надьмароше, мы утешали себя тем, что заметка о розыске нас появится, очевидно, только завтра, мы можем пока идти спокойно.

По правде сказать, мы говорили это вообще только ради шутки. Ведь завтра — где мы будем уже завтра? Как-то мы всерьез не представляли, что заметка о розыске будет все-таки опубликована. Не очень-то спешит министерство юстиции обнародовать свои грехи. Двое заключенных бежали из Ваца, к тому же важные преступники, не только всем тюремщикам — от новичка-надзирателя до директора тюрьмы — наделали бед, по еще самому министру юстиции принесли несчастье. Зачем трубить на весь свет? И без того есть способы, чтобы поймать беглецов. Достаточно, что описание нашей внешности получат все полицейские участки и все пограничные заставы страны.

Мы сами не думали, что наши полушутливые предположения назавтра станут действительностью.

Господин Тамаш Покол предупредил в Ваце, что к вечеру он прибудет в Балашшадьярмат, и, если появятся какие-нибудь новости, — пусть передадут их начальнику балашшадярматской охраны. От Соба вверх по реке Ипой ехали по ухабистой разбитой дороге в коляске старого военного мотоцикла. Сидели там вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, так как в Собе пришлось взять с собой одного из офицеров-пограничников, которому были известны все замаскированные заставы, все вооруженные люди. Одного за другим расспрашивали встречных, с каждым шагом все нетерпеливее у них выспрашивали. Но никто не видел никаких подозрительных лиц. Покол везде давал указание: ночью быть настороже.

Вблизи Балашшадьярмата господин инспектор отказался от мысли, что первый обнаружит беглецов, опередив директора тюрьмы, который тоже отправился на розыски, только в северном направлении. Предполагали, что мы пошли по другому пути — к Диошъенё, Дрегейпаланку. Выдвигался и третий вариант: Шалготарьян, Шомошкеуйфалу. Но тогда, рассуждал Покол, их бы схватили директорские ищейки. Однако направление к ипойской границе казалось самым вероятным. Все равно! Важно только, чтобы мы не выскользнули из рук.

Тамаш Покол предвкушал, что на балашшадьярматской границе получит известие: нас схватили там-то и там-то.

Но, увы, никаких сообщений. Он позвонил по телефону директору тюрьмы:

— Есть новости?

— Никаких.

— Черт их побери! И из Будапешта тоже нет?

— И оттуда ничего.

«Ну, — утешал он себя, — не беда! Я все-таки их обязательно поймаю, потому что они прячутся именно в этом районе и ждут темноты». Он сообщил, что едет еще раз проверять участок границы и пусть его раньше полуночи не ждут.

Снова отправились они по разбитой дороге, опять останавливались у всех застав, но все безрезультатно. В Себе обошли все трактиры, расспрашивали владельцев, буфетчиков. «Два человека, лет тридцати, худые, в коричневых полотняных костюмах, у одного из них черная куртка, у другого серый плащ…»

Нашелся трактирщик, который, поскольку об этом уже много говорили, припомнил было, что видел нас. «Как, как? Полотняные костюмы, куртка? Да, как будто были такие». А другой сказал, что помнит точно — к нему вчера не заходили незнакомые.

Инспектор оставлял повсюду номер телефона вацской тюрьмы. Он остановится там на ночь в комнате для приезжих и, если появится хоть какой-нибудь намек на след, звоните в любое время, хотя бы на рассвете! Но будьте очень бдительны!

Дорога измотала его. Не предполагал он, что такими трудными будут поиски.

Измученные, они снова отправились в Вац.

Слишком большая нагрузка и плохие дороги после Зебегеня окончательно вывели мотоцикл из строя. Пришлось идти пешком, да и еще мотоцикл тащить в Надьмарош. Там Пентек и водитель позвали кузнеца: помогите, мол, починить. Господин инспектор зашел в трактир, что стоял между шоссе и пристанью, где мы тоже побывали перед переездом через реку. Заказал ужин. Позвал трактирщика, начал выспрашивать, и не потому, что надеялся на успех, а просто так, по привычке.

— Два человека около тридцати лет, в коричневой полотняной одежде…

— О дорогой господин инспектор, — .развел руками трактирщик, — да как же запомнишь их среди стольких людей. Вы же видите, здесь станция, шоссе, пристань: много людей заходит, большое движение.

Он позвал официанта, судомойку, все посовещались.

Был уже одиннадцатый час. После ухода последнего катера в трактир пришел кассир с пристани. Он сидел у соседнего стола и прислушивался к разговору. Молодой человек был «услужливым», он принадлежал к людям, которые не упустят случая оказаться в центре внимания.

— Два человека? — подхватил он слова инспектора. — Коричневые полотняные костюмы и накидка?… Простите… — Он галантно представился Поколу. — Прощу покорно, я, пожалуй, видел их. Они шли вместе с верецкими шахтерами и переправились на одном и том же перевозе.

— Переправились? — поразился Покол. — Куда?

— В Вышеград.

Покол покачал головой:

— Невероятно. Тогда это не они.

— Простите, господин инспектор! Конечно, возможно, что… но уж очень похожи они по вашему описанию. Куртка, плащ… Я помню, очень хорошо помню, как будто вот только сейчас видел их… Один высокий, другой… пониже…

— Да знаете ли вы, что они бежали из Ваца, из тюрьмы? Это очень важные преступники, коммунисты, в пятницу должен быть суд. Их обоих ждет виселица…

Важные преступники, коммунисты! Ого, здесь большие возможности проявить себя! После этого бравый дунайский моряк еще больше заважничал.

— Прошу прощения, — стал объяснять он, — я внимательно наблюдаю за людьми. В нашей профессии, видите ли, это необходимо. У одного из них была сотенная бумажка. Слегка загорелое лицо, усы, худой, лет тридцати, черные волосы. Я не мог разменять ему сотенную. Сто крон, видите ли, не такие уж большие деньги, но шахтеры обычно не платят крупными бумажками. Словом, я точно приметил их, точно.

— Но что им делать в Вышеграде, скажите мне, а? Вы поймите, это беглецы!

— Простите, почтеннейший. Все понимаю. И тем не менее они все-таки переправились пароходом в пятнадцать сорок пять.

И время совпадает, и описание…

Недоверие Томаша Покола понемногу рассеивалось. Услужливый молодой человек это почувствовал и, совсем осмелев, подсел к столу.

— Соблаговолите выслушать! Есть у меня одна мысль… Эти жулики, видите ли, наверняка знают, что их ищут именно на этом участке границы. Они, очевидно, переправились в Вышеград, затем в Эстергом. А от Эстергома ведь все побережье — граница. Прошу вас, я заметил этих людей, уверен, что это именно те два человека, именно они. Когда они меняли сотенную, как я говорил, я приметил их особо. По навигационному уставу на воде, видите ли, мы органы власти, словом…

Но он не успел закончить. Инспектор вскочил:

— Где здесь почта?

Он помчался, позвонил в Вац, позвонил в Будапешт, немедленно напечатать о розыске в газете! У них, оказывается, еще и деньги есть! Они могут переправиться через Дунай, могут перебежать через австрийскую границу! Назначить вознаграждение за поимку!

Он запугал дежурного чиновника в министерстве юстиции: если тот не примет сейчас же мер, то он, Покол, позвонит самому министру. Речь идет о важных преступниках, о коммунистах-руководителях.

Поздно вечером телефонная линия не очень занята. И к тому времени, когда починили мотоцикл, Покол уже успел переговорить с главным управлением полиции и даже с одной из редакций газет.

— Ну, вот видите, — сказал он, ввалившись около часа ночи к директору тюрьмы, который вместе с Шимоном не спал, дожидаясь известий. Покол был раскрасневшийся, взволнованный, усталый, но от успешно закончившейся работы лицо его радостно светилось — вернее, то, что оставалось от громадного, бесформенного носа. — Ну, вот видите, вы бы об этом и не подумали? А ведь, если бы в это дело не вмешалось управление, вам бы осталось теперь после драки кулаками размахивать.

Ну конечно, обо всем этом мы тогда не знали.

Вовсю уже свистел дрозд в саду, когда мы наконец улеглись спать. Нас бы могли спокойно оперировать, так крепко мы заснули. Уже высоко поднялось солнце и на чердаке стало жарко, когда нас разбудило ворчание дядюшки Шани. Он стоял у входа на чердак и, видно, давно уже будил нас.

— А я думал, вы утонули в сене.

В течение двух лет в тюрьме мы каждое утро просыпались на полу. Но человек привыкает ко всему: один миг — и он уже готов бежать, защищаться, если нужно. При звуке голоса мы вскочили, мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, но речь дядюшки Шани была неторопливой, веселой, и я успокоился.

— Выходите! По крайней мере, пообедайте, если уж не завтракали.

В маленьком палисаднике за ветхим дощатым столом мы поели.

— Ну, ребята, — начал дядюшка Шани, — я уже придумал план действий. Недалеко на этой улице живет мой приятель, честный человек; у него на той стороне родственник да кусок своей земли есть. Свой пропуск он наверняка даст вам, кстати, он похож на вас, — сказал старик Беле. — Переходит он через мост редко, не больше чем два-три раза в месяц. Часовые его так, как рабочих, не знают. Вы дождетесь сумерек, перейдете, потом со здешним рабочим, которого я вам назову, переправите пропуск обратно. Все в порядке!.. А вас, — он повернулся ко мне, — перебросит ночью контрабандист. Ну?…