Лайонел Дамер – Мой сын – серийный убийца. История отца Джеффри Дамера (страница 22)

– Прекрасно.

– Хорошо.

– Она передает тебе привет.

– Хорошо.

– Она дома, в Огайо.

– Она не приехала?

– Нет, пока нет.

Он замолчал на несколько секунд, а потом вдруг выпалил:

– Здесь плохо кормят.

– Серьезно?

– И спать не дают. Тут все вокруг кричат.

– Ну, просто делай все, что в твоих силах, – сказал я ему.

– Они все время держат свет включенным.

– Что ж, постарайся заснуть.

– Хорошо.

– Тебе нужно поспать.

Он на мгновение задумался, как будто перебирая события последних нескольких дней, затем закатил глаза к потолку:

– Я действительно напортачил.

– Да, но мы с Шари будем рядом с тобой, Джефф.

– Я сожалею, папа, – сказал он снова абсолютно без эмоций, с той же мертвенностью в голосе. Казалось, он не понимал огромных последствий того, что совершил. – Я сожалею.

Сожалеешь?

Но о чем?

О людях, которых ты убил?

О страданиях их родственников?

О том, что мучил свою бабушку?

О том, что разрушил собственную семью?

Невозможно было точно сказать, о чем сожалел Джефф.

Именно в этот момент я действительно увидел весь характер безумия моего сына, увидел его воочию, физически, как если бы это был шрам на его лице.

Невозможно было сказать, кого ему было жаль или о чем он сожалел. Он не мог даже изобразить сожаление, не говоря уже о том, чтобы по-настоящему почувствовать его. Раскаяние было выше его сил, и он, вероятно, мог ощущать его только как эмоцию, испытываемую людьми в другой галактике. Он знал о раскаянии так мало, что даже реши он симулировать его, не знал бы, как это сделать. Его вечное «прости» было мумифицированным останком, артефактом, сохранившимся с того далекого времени, когда он все еще был способен чувствовать – или хотя бы имитировать – нормальный диапазон эмоций.

Внезапно я подумал о детстве Джеффа, и его тогдашняя отстраненность в моих глазах больше не выглядела как застенчивость, но лишь как начало непреодолимой пропасти. Его глаза больше не казались мне просто невыразительными, а виделись совершенно пустыми, за пределами самых элементарных форм сочувствия и понимания, за пределами даже способности имитировать такие эмоции. Когда он стоял передо мной в тот момент, мой сын, возможно, впервые в своей взрослой жизни, предстал передо мной таким, каким был на самом деле – лишенным чувств и эмоций молодым человеком, который был глубоко, глубоко болен и для которого, скорее всего, уже не было выхода.

Джефф покончит с собой, подумал я со странной уверенностью. Никто не сможет так жить.

Несколько минут спустя Джеффа увели, он все еще шел в той же жесткой позе, его руки были скованы перед ним. «Никто не может так жить», – мысленно повторил я. И все же, в каком-то смысле, как я все чаще обнаруживал в течение следующих нескольких месяцев, я тоже жил «так»: как человек, которому было трудно выражать свои эмоции; как человек, который сосредотачивался на рутинных мелочах общественной жизни, теряя представление о ее общем устройстве; который полагался на других в выражении своих эмоциональных реакций на жизнь, потому что не мог доверять своим собственным ощущениям – как человек, чей сын, возможно, был лишь более глубокой и темной тенью его самого.

После встречи с Джеффом мы с Бойлом вернулись в «Висконсин». Во время поездки он сказал мне, что, по его мнению, Джефф сумасшедший, и это безумие – его единственная возможная защита на суде. Он сказал, что у него уже есть на примете психиатр, который мог бы провести тщательное психиатрическое обследование Джеффа. Бойл не сказал, в каком смысле, по его мнению, мой сын сошел с ума. Он не назвал никакого конкретного расстройства. По его словам, к такому выводу можно прийти только путем тщательного исследования психиатрами.

Очевидно, в намерения Бойла не входило отказываться от защиты Джеффа. Его цель состояла в том, чтобы поместить его в сумасшедший дом, а не в тюрьму. Бойл сказал, что в больнице Джефф получит значительно лучшее психиатрическое лечение, чем в тюрьме, и, возможно, когда-то действительно станет вменяемым.

Мне это показалось разумным. Ни при каких условиях я бы не хотел, чтобы Джефф «сошел с ума». Хотя я все еще не знал всей степени его безумия, человек, которого я только что видел в маленькой желтой комнате окружной тюрьмы Милуоки, был явно безумен. Любая попытка освободить его на волю, даже если бы я считал это возможным, казалась мне абсурдной.

В тот момент я верил, что именно безумие моего сына сильнее и навсегда разделило нас. Он жил в мире своих фантазий. Я никогда не смогу войти в этот мир. Мы всегда были бы разделены барьером его психического заболевания. В каком-то смысле я все это время не видел ничего, кроме его безумия.

В прошлом были времена, когда я говорил себе, а иногда и Шари: «Он сумасшедший». Обычно я говорил это в припадке гнева и разочарования, имея в виду, что у него беспорядок в голове, что он не может организовать свою жизнь или подумать о том, как выкрутиться из положения. Мне никогда не приходило в голову, что в его голове были совершенно непонятные и недоступные нам мысли; что все то время, когда я беспокоился о Дейве или о своей работе в лаборатории, или старался пережить развод, мой старший сын, возможно, медленно сходил с ума.

Но теперь, внезапно, я увидел безумие Джеффа во всех красках. В его неподвижном лице, в его тусклых глазах, в жесткой скованности его тела, в том, как его руки не раскачивались взад и вперед, когда он шел, даже в том, как он бесстрастно бормотал: «Мне жаль».

И, конечно же, в его кровожадности. Но, как с тех пор я начал понимать, если бы не эта кровожадность, если бы его безумие в конце концов не проявилось в его преступлениях, я мог бы вообще никогда его не заметить. Пока Шари не нашла его пьяным в его комнате, я не замечал его алкоголизма. Пока моя мать не обнаружила украденный манекен в его шкафу, я не считал его особенно странным парнем и уж точно не вором. До тех пор, пока я не ознакомился с информацией о том, как его арестовали за растление малолетних, мне и в голову не приходило, что он гомосексуален, хотя у него никогда не было свиданий, на выпускной бал он водил «друга» и за всю свою жизнь никогда не проявлял ни малейшего интереса к женщине. Это был недосягаемый уровень забвения или, возможно, отрицания реальности, который едва ли можно было вообразить, и все же это было так. Это походило на то, как если бы я запер своего сына в звуконепроницаемой кабинке, а затем задернул шторы, чтобы не слышать и не видеть, кем он стал.

И все же, даже тогда, во время последней встречи с Джеффом, масштаб его преступлений, тот факт, что он убил очень много людей, вряд ли мог осознаваться мной во всей полноте. Глубоко извращенная природа его натуры, его склонность к убийству наряду со всеми безумными мыслями и фантазиями, которые предшествовали и следовали за убийствами, все еще оставались для меня неясными. Ибо, хотя в ходе следствия и появилось много непостижимо отвратительной информации о том, что творилось в квартире 213, полной хроники преступлений моего сына еще не было.

Но даже если бы я и знал все эти подробности на ранней стадии своего осознания, я не уверен, что смог бы их принять. Хотя я, безусловно, признал тот факт, что Джефф был убийцей, сексуальным маньяком и даже серийным убийцей, тем не менее какая-то часть меня не могла выйти за рамки этих самых последних и самых ужасных признаний.

И вот какая-то часть меня просто отключилась. Я читал газеты, смотрел выпуски новостей, но больше ничего не выяснял. Я не просил Бойла информировать меня о деталях дела. Я также не просил полицию сообщать о том, что было обнаружено в ходе следствия. Какая-то часть меня не хотела всего этого знать, та часть, которая продолжала отрицать, преуменьшать и уклоняться; та часть, которая, вопреки всем доводам разума и огромному массиву доказательств, все еще кричала: «Только не Джефф».

Повидав Джеффа, я остался с матерью на несколько дней, а затем вернулся в округ Медина, недалеко от Акрона, где мы с Шари жили в кондоминиуме в просторном жилом районе. Это было недалеко от ее работы, хотя и далеко от моей, поэтому в последние несколько лет я проводил неделю на своей работе в Питтсбурге, а затем возвращался домой на выходные.

Оказавшись дома, Шари ввела меня в курс всего, что произошло здесь за последние несколько дней. Медийное торнадо, которое пронеслось возле дома моей матери, свирепствовало и тут. Журналисты расположились в разных местах вокруг дома. Шари постоянно слышала, как ее имя выкрикивали со всех сторон репортеры, умолявшие ее дать интервью. Эти вторжения, постоянные звонки в дверь и телефонные звонки не прекращались. В ответ Шари отключила дверной звонок и перенаправила звонки на автоответчик. Все это время, рассказала она мне, она чувствовала себя загнанным в ловушку зверем. Дело дошло до того, что департамент шерифа рекомендовал ей покинуть дом, но она отказалась. Те также рекомендовали ей сменить номер телефона на тот, который не был внесен в публичный телефонный справочник, но и это она не сделала.

– Я не позволю им изгнать меня из моего собственного дома, – сказала она помощникам шерифа.

За все это время, добавила она, только один сосед предложил ей помощь. По ее словам, за всю свою жизнь она никогда не чувствовала себя более одинокой.