Лайон Камп – Лавкрафт: Живой Ктулху (страница 87)

Он утратил иллюзии относительно своих любимых сред – Древнего Рима, георгианской Англии и колониальной Америки: «Я понимаю, что римляне были в высшей степени прозаичным народом, верным всем практичным и утилитарным принципам, которые я так ненавижу, и не обладавшим ни гениями, подобным древнегреческим, ни очарованием северных варваров».

«За исключением некоторых избранных кругов, я, без всякого сомнения, нашел бы свой восемнадцатый век невыносимо грубым, ортодоксальным, надменным, ограниченным и искусственным… То, на что я оглядываюсь с ностальгией, – это мир грез, придуманный мною в возрасте четырех лет по картинкам из книг и георгианским улочкам на холмах Старого Провиденса»[498].

История Дартмутского колледжа[499], которую он редактировал, изменила «мое представление о жизни восемнадцатого века в Коннектикутской долине: люди там были, несомненно, грубее и более фанатичны в религиозном плане – даже вплоть до периода Войны за независимость, – нежели я полагал прежде».

Чувство ускользающего времени угнетало его: «Недавно меня ужаснула нехватка времени относительно дел, которые мне необходимо выполнить: годы бегут, а в моей программе так ничего и не достигнуто, – поэтому я пытаюсь разработать принципы сбережения, которые выжмут из меня еще немного старческих продуктов»[500].

Однако он никогда не экономил времени на письмах или некоммерческих излияниях вроде путевых заметок о Квебеке. Он также восхвалял праздность, оправдывал леность и безделье. Одобрять бездеятельность и затем выражать недовольство, что дела до сих пор не сделаны, – это случай пирога, который два раза не съешь.

Сожаления об упущенных возможностях наполнились горечью. Он жалел, что не учился в колледже: «Я знаю, что был бы безмерно богаче – менее неловким, застенчивым и более приспособленным к жизни, – позволь мне здоровье в юности пройти традиционный курс обучения, сопровождающийся общественной деятельностью».

Он жалел, что не работал над своим телосложением. Дерлет, напоминавший белокурую гориллу, намекнул, что предпочел бы выглядеть утонченным эстетом. Лавкрафт ответил: «Черта с два, я хотел бы действительно выглядеть как человек, который, возможно, в дни своего давно минувшего расцвета играл в футбол!»[501] Он оценивал себя следующим образом: «Все те „страдания“, что я перенес, в значительной степени выражаются в форме безрадостного падения – за исключением устремлений, – общего чувства тщетности во вселенной и постоянного ухудшения в плане земных успехов».

«…Мне необходим коммерческий агент – или если бы только мой хлам был достаточно существенным, чтобы быть весомым товаром. Нехватка хоть какой-либо практической расчетливости у меня такова, что можно предположить лишь отсутствие или раннее удаление определенной группы клеток из моего старческого серого вещества мозга!»[502]

Соня могла бы сделать из него превосходного агента – но он ее прогнал.

Мы можем приблизительно оценить доходы и расходы Лавкрафта за этот период по информации, разбросанной в его письмах. С пределом погрешности примерно в 150 долларов, я полагаю, что он тратил за год в среднем около 1470 долларов[503].

По моим оценкам, оригинальным сочинительством Лавкрафт зарабатывал около трехсот долларов в год. Сюда входят деньги, полученные от Фарнсуорта Райта, обычно платившего ему за оригинальные работы полтора цента за слово, его доля за «Чрез врата Серебряного Ключа» и 595 долларов за два рассказа, проданные журналу «Эстаундинг Сториз» («Удивительные истории»). Я полагаю, что он получил по пять долларов за каждое из пяти стихотворений, проданных Райту, и в общей сложности пятьдесят долларов за публикации в нескольких антологиях.

Остаются еще два источника дохода: проценты и амортизация закладной на каменоломню и его заработок с «призрачного авторства». Что касается закладной, доподлинно нам известно лишь то, что на момент смерти Лавкрафта его вложенный капитал составлял пятьсот долларов. В начале двадцатых годов капитал был около двенадцати или тринадцати тысяч, но Лавкрафт, несомненно, тратил его не стесняясь. Нам не известно, когда и насколько быстро он истощился, за исключением замечания Лавкрафта в 1927 году о «шансе потерять свою скромную тысячу, если бы мне пришлось когда-нибудь лишить его права пользования»[504].

Судя по всему, его ежегодный дефицит, который он покрывал из капитала, был много больше в начале двадцатых годов, когда он был более беззаботным транжирой, а его доходы незначительными, нежели в тридцатых, когда он освоил множество уловок по экономии и упрочился, хотя и не совсем надежно, как писатель и корректор. Если допустить, что его капитал составлял тысячу долларов в 1931 году и пятьсот в 1936–м, то его ежегодный дефицит должен был составлять сто долларов. Если это действительно так, то в тридцатых годах его ежегодный доход от закладных – при шести процентах в качестве ставки – должен был в среднем составлять около сорока пяти долларов.

Самое большое неизвестное – доходы Лавкрафта от «призрачного авторства». Несомненно, они не компенсировали разницы между его расходами, с одной стороны, и его доходом с закладных и оригинального сочинительства, с другой. Если его доход с оригинального сочинительства и процентов с капитала равнялся тремстам сорока пяти долларам, то между доходом и расходом остается разрыв в 1125 долларов, который должен быть восполнен переработкой и чеками с капитала. Если дефицит Лавкрафта составлял около ста долларов в год, то с переработки он должен был получать примерно 1025 долларов. Для полной реалистичности положим, что «призрачное авторство» приносило ему от девятисот до тысячи двухсот долларов.

Хотя это и весьма грубая оценка, она согласуется с тем, что известно о Лавкрафте. Даже если его капитал к моменту смерти практически и истощился, реальный голод ему не грозил, поскольку его всегда могла поддержать тетушка. Энни Гэмвелл умерла в 1941 году, оставив немногим более десяти тысяч наличными и в ценных бумагах. Переживи ее Лавкрафт, он унаследовал бы эти деньги и протянул бы еще многие годы.

Одним из новых друзей Лавкрафта стал его коллега-фантаст, его преподобие доктор Генри Сент-Клер Вайтхэд (1882–1932). Вайтхэд был епископальным священником в Данедине, штат Флорида, пастором церкви Доброго Пастыря. Холостяк средних лет, атлетического сложения, но со склонностью к язвам, он жил со своим стариком-отцом и активно работал в местных организациях мальчиков.

Вайтхэд писал романы для мальчиков, религиозные работы и рассказы для «Виэрд Тэйлз». Место действия большинства его страшных рассказов – Виргинские острова, где он долгое время жил. Во многих из них затрагиваются такие афро-американские оккультные верования, как вуду и джамби (виргинский эквивалент зомби).

Вайтхэд переписывался с Лавкрафтом. В январе 1931 года он принялся за рассказ, идею для которого ему подал Лавкрафт, и Вайтхэд убеждал его закончить эту работу совместно.

Лавкрафт, однако, зарекся от совместных работ на том основании, что «это обуза для обоих авторов, а результат находится ниже того уровня, которого мог бы достичь каждый из них по отдельности». В частности, он отказался от предложения Вайтхэда «из-за невозможности воздать должное вест-индскому месту действия, которое он счел подобающим. Я – заклятый враг диванной экзотичности и верю в сочинительство только о тех вещах, которые лично знаю, – за исключением, конечно же, случаев дансейнинских фантазий или космической бесконечности»[505].

Кроме того, Лавкрафт начал собственный рассказ, «об адском антарктическом ужасе». Он закончил произведение в феврале, но волновался за «печатание – кошмар, зловеще маячащий впереди!».

Лавкрафт закончил работу – вопреки «ненавистному стуку этого проклятого отродья машинного века»[506] – и назвал рассказ «В горах Безумия». Это научно-фантастическая повесть объемом в сорок две тысячи слов в рамках Мифа Ктулху. Хотя она чересчур длинна и медленно разворачивается, это, быть может, лучший из его больших рассказов.

Рассказчик, профессор Мискатоникского университета, предлагая свой отчет общественности, надеется воспрепятствовать дальнейшим антарктическим экспедициям. Он опасается, что они обнаружат то, что людям лучше не знать, или что они вызовут некое всемирное бедствие.

Он рассказывает, как выступила его недавняя экспедиция с ездовыми собаками и самолетами. В Антарктике они открывают горную цепь выше Гималаев. Передовая группа разбивает лагерь у подножия этих гор и там обнаруживает пещеру, наполненную ископаемыми. Среди этих ископаемых – четырнадцать загадочных кожистых существ, восемь невредимых и шесть поврежденных.

Рост цельных образцов составляет восемь футов[507], их тела бочкообразные, на одном конце располагаются лапы, а на другом – гроздь щупальцев. Также они снабжены перепончатыми крыльями, складывающимися в вырезы на боках. Затем радио передовой группы смолкает.

Следующая группа, в которую входит и рассказчик, вылетает к лагерю и обнаруживает, что все люди и собаки мертвы за исключением одного человека и одной собаки – они исчезли. В то время как остальные остаются работать в лагере, рассказчик и еще один человек улетают в горы. Они приземляются в грандиозном разрушенном городе Древних, которые были подобны гигантским крылатым голотуриям[508].