Лайла Сейдж – Ранчо страстных признаний (страница 4)
– Разве? – Тедди изобразила удивление. – Почему нет? Они мощные, неукротимые…
– …беспощадные, разрушительные… – продолжил я.
– …и завораживающе красивые, – закончила она, глядя на меня с таким видом, будто выиграла словесную дуэль.
Я открыл рот, чтобы что-то ответить, но… ничего остроумного в голову не пришло. Худшее, что могло случиться при общении с Тедди.
– Ладно, Гусси, – прошептала она с лукавой улыбкой, – я сохраню твою тайну. Никому не скажу, что ты считаешь меня красивой. А вот насчет Брукса… тут не уверена.
Брукс приготовился отнекиваться, но на лестнице послышался голос Эмми:
– Тед? Ты там жива?
– Да, все в порядке! – крикнула Тедди, разворачиваясь ко мне.
Я внутренне напрягся, ожидая очередной выпад, но она просто прошла мимо, ткнув пальцем мне в грудь:
– Что это у тебя?
Я машинально опустил взгляд, она тут же щелкнула меня по носу.
Черт! И почему каждый раз я велся на эту уловку, как последний дурак?
Ее смех эхом разносился по подвалу, пока она поднималась по лестнице, а я стоял на месте с идиотским выражением лица.
3. Тедди
– Да ты издеваешься?! – в отчаянии простонала я, уставившись на свою винтажную швейную машинку «Бразер Колорадо».
Моя верная мятно-зеленая помощница, никогда прежде не подводившая, выбрала для бунта самый неподходящий момент – когда я пыталась спасти любимую куртку с огромной дырой.
Узнав о происшествии в подвале, Эмми не упустила шанса подразнить меня.
– Ты вроде бы собиралась убегать от демонов, а не падать в их объятия, – сказала она.
– Во-первых, никаких объятий не было, – возразила я. – И я хочу, чтобы это было официально зафиксировано, учитывая, что твой жених – главный разносчик слухов в Мидоуларке. А во‑вторых, получается, ты сама признаешь, что твой брат Густ – посланник ада?
– Ада вообще? Конечно, нет. – Эмми хитро улыбнулась. – Твоего личного ада? Вполне возможно.
Я снова взглянула на машинку. Она издевательски делала пару ровных стежков, а потом превращала изнанку в катастрофу из спутанных ниток. Я перепробовала все: новую иглу, другую шпульку, перезаправила нить, поиграла с натяжением. Безрезультатно. И что было хуже – эта поломка или нелепая история с Густом, – я уже не знала.
Обессиленно уронив голову на швейный столик, я чуть не расплакалась. На тонкой замше даже ручная работа вряд ли спасла бы положение, шов все равно остался бы заметным. Мысль о том, что придется выбросить куртку, была невыносимой.
Для других это была просто вещь, но только не для меня.
Я купила ее, когда мне было всего шестнадцать. В конце того лета мы с Эмми отправились в Коди. Мне пришлось разбудить ее еще до рассвета, хотя подруга всегда любила поспать подольше. По сравнению с Мидоуларком Коди казался целым мегаполисом, а в местных секонд-хендах после отъезда сезонных рабочих можно было найти настоящие сокровища. Несколько часов мы перебирали корзины с одеждой, морщась при виде странных пятен, а Эмми чуть не сцепилась с какой-то пожилой леди за джинсовый жилет как у ковбоя Мальборо.
Именно тогда я нашла ее – куртку своей мечты. Отмыла, отчистила, подарила ей новую жизнь. Она была единственной и неповторимой, абсолютно вне времени и совершенно в моем стиле. Я любила в ней каждую строчку. А теперь не могла ее спасти.
Конечно, было бы проще свалить все на Густа, но я сама виновата: кто просил меня носиться по подвалу, спасаясь от демонов?
К глазам подступили слезы.
Наверное, глупо было так расстраиваться из-за куртки. Но я оплакивала не ее – я оплакивала все моменты и воспоминания, что были с ней связаны.
В те времена мы с Эмми были неразлучны. Идеальные сообщники. А потом все изменилось.
Я так обрадовалась, когда она вернулась из Денвера. Думала, все будет как прежде. Но вскоре Эмми начала встречаться с Бруксом, и за два года наша дружба сильно изменилась. Для меня, но не для нее. Я никак не могла смириться с тем, что прежней жизни – где были только мы вдвоем против целого мира – больше нет.
Теперь я всегда приходила к ней сама. Мы проводили время у нее дома: иногда вдвоем, иногда с Бруксом. Он мне, в общем-то, даже нравился. Но наши веселые, беззаботные дни остались в прошлом. Если я хотела увидеться с Эмми, приходилось подстраиваться под ее планы. Не как раньше, когда мы могли спонтанно сорваться в Коди.
Принять новую реальность оказалось тяжелее, чем я ожидала. Я искренне радовалась за подругу и одновременно жалела себя. Странное чувство, будто внутри живут два разных человека.
И вот теперь эта куртка. Потерять ее – все равно что потерять еще один кусочек прошлого, еще одну частичку себя прежней.
Недавно одна знакомая на работе объявила, что ждет ребенка. Сначала в голову пришла мысль, что в нашем возрасте еще рано думать о детях. Потом – что надо бы узнать, кто отец ребенка. И только после этого до меня дошло, что нам уже под тридцать, а коллега почти пять лет как замужем.
Как будто все вокруг двигались вперед… кроме меня. Даже Люк Брукс, сердцеед и гуляка, решил остепениться. А я в свои двадцать восемь застыла на месте: все тот же городок, где родилась, тот же бутик, куда устроилась после колледжа, и ни единого намека на перемены.
В детстве я во всем была первой. Постоянно что-то придумывала, упрямо шла к цели и не знала страха. Я была лидером.
В начальной школе, возмутившись, что пиццу на обед дают только раз в две недели, я организовала настоящий бунт. Весь первый класс, за исключением предателя Кенни Вау, отказался ходить на уроки, пока директор не выслушал наши требования. И хотя петиция так и осталась пылиться в папке, в следующем учебном году пиццу давали уже каждую пятницу.
В средней школе я увлеклась модой. Выучилась шить. Подрабатывала няней и выгуливала собак, чтобы покупать ткань и фурнитуру. Я хотела быть лучшей – и я ею стала.
Ко мне всегда приходили за советом. Что надеть? (Я всегда была образцом стиля.) Стоит ли расстаться с парнем? (Почти всегда ответ «да».) Как убедить полицейских не звонить родителям, если тебя застукали на вечеринке? (Лить слезы, да побольше.) Это был мой способ заботиться о близких.
Эмми всегда мечтала сбежать из Мидоуларка. Родной город казался ей тесным, словно клетка. А я только в Мидоуларке могла дышать полной грудью. Я уезжала в колледж, путешествовала по Европе, но меня неизменно тянуло домой. Здесь была моя жизнь. Этот город выбрал для нас отец. Мне просто было здесь хорошо.
В Мидоуларке я блистала. Люди смотрели на меня с восхищением, и мне это нравилось. Тедди Андерсен, единственная и неповторимая, всегда на шаг впереди.
Так почему же теперь я чувствовала, что безнадежно отстала от жизни?
Я всегда любила Мидоуларк, но в последние месяцы меня охватывала необъяснимая злость. Казалось, город поддерживает и оберегает всех, кроме меня. У друзей жизнь била ключом – свадьбы, дети, новые дома и отношения. А я словно застыла в сторонке, испытывая какую-то детскую обиду на город, который вдруг перестал быть моим союзником.
День за днем маленькие детали напоминали о том, как все изменилось. Вот Эмми развесила фотографии в рамках – они с Бруксом в горах, в отпуске, на ранчо. А на снимках в моей комнате по-прежнему были мы вдвоем: я и Эмми.
От этого на душе становилось невыносимо тоскливо.
В горько-сладком коктейле под названием «жизнь» мне почему-то доставалась лишь горечь, а все вокруг наслаждались сладостью.
«Не плачь», – приказала я себе. Я не любила плакать. Не хотела смотреть на мир опухшими глазами.
Другим я часто советовала дать волю слезам, но себе такой роскоши позволить не могла. Разве что в исключительных случаях.
Момент был как раз подходящий – вокруг никого, только я, моя куртка и пластинка Боба Сигера. Его хриплый голос всегда помогал мне в минуты тоски и одиночества. Слезы хлынули сами собой. Не знаю, сколько времени я просидела, уткнувшись в швейный столик, перебирая бахрому на своей куртке. Услышав шаги, я выпрямилась, сделала глубокий вдох и натянула на лицо улыбку.
Пришел отец. Он опирался на трость, а значит, чувствовал себя неплохо для прогулки. Это меня немного успокоило. Его пальцы сжимали набалдашник, и на костяшках выделялись буквы: «ТЕО» – на одной руке, «ДОРА» – на другой. Эти татуировки отца я любила больше всех остальных.
Хэнк Андерсен всегда был крутым парнем. Его длинные волосы, когда-то угольно-черные, а теперь с проседью, были собраны в хвост. Футболка с группой
– Как ты, медвежонок? – спросил отец.
Он облокотился о дверной косяк, чтобы немного разгрузить правую ногу – ту самую, что доставляла больше всего хлопот. Долгие часы за барабанной установкой не прошли даром.
– Боб Сигер замолчал еще десять минут назад, – он кивнул в сторону проигрывателя.
Пластинка еще крутилась, а из колонок доносился мягкий потрескивающий шум.
Надо же, я и не заметила, как закончилась музыка. А ведь финальная песня альбома – Mary Lou – всегда была моей самой любимой.
– Все нормально, – ответила я, быстро поднялась, убрала иглу с пластинки и выключила проигрыватель. – Не самый простой день выдался.
– Похоже, далеко не первый такой день, – заметил отец.
Я пожала плечами.
– По шкале от одного до десяти? – спросил он.
Это была наша с ним фишка – оценивать сложности, боль, грусть и прочие неприятности.