Лайла Лалами – Мемуары мавра (страница 4)

В собрании воцарилась тишина. Потом капитаны все хором начали возражать против этого плана. Особенно усердствовал молодой человек, бывший близким другом моего хозяина. Его звали сеньор Кастильо, и он присоединился к экспедиции бездумно, едва услышав о ней на пиру в Севилье. Говорил он немного в нос, отчего голос его казался детским, да и сам он был невысок и худощав, словно едва вышел из подросткового возраста. Я помню, как он встал со своего места и спросил, не слишком ли рискованно отсылать все корабли и припасы прочь, пока мы идем вглубь материка.

– У нас нет карты, – говорил он. – Нет возможностей пополнить запасы, если поход затянется, и нет согласия среди штурманов о том, как далеко отсюда до Пануко.

Сеньор Кастильо говорил откровенно и без малейшей враждебности. Остальные противники плана замолкли, давая ему высказаться от их общего имени.

– Пусть у нас нет карт, – вежливым тоном ответил сеньор Нарваэс. – Но у нас есть четверо индейцев. Святые отцы обучат их нашему языку, и они будут служить нам проводниками и переводчиками. Что же до продолжительности похода, то вы собственными глазами видели, как плохо вооружены эти дикари. Чтобы их покорить, не понадобится много времени.

В этот вечер губернатор был без доспехов. На нем был черный дублет, рукава которого он время от времени подтягивал и разглаживал.

– Теперь, – продолжил он, – предлагаю обсудить, как мы разделимся.

Сеньор Кастильо провел пятерней по копне каштановых волос – он всегда так делал в беспокойстве.

– Прошу прощения, дон Панфило, – сказал он. – Но я по-прежнему не уверен, что мы должны отсылать корабли, если три штурмана не могут договориться о том, как далеко мы находимся от Новой Испании.

– Мы недалеко от порта Пануко, – ответил губернатор. – Главный штурман утверждает, что до него отсюда всего двадцать лиг[6]. Другие штурманы полагают, что может быть двадцать пять лиг. Я бы не назвал это несогласием.

– Но вы же не предлагаете просто отослать корабли?

Губернатор впился в сеньора Кастильо единственным глазом.

– Именно это я и предлагаю.

– А если корабли не дойдут до порта? Некоторые из нас вложили в них значительные средства. Мы не можем себе позволить их потерять.

– Не надо читать мне лекции о стоимости кораблей, Кастильо. Я сам вложил в эту экспедицию все свои деньги. – Губернатор обвел собравшихся взглядом, словно требуя от всех присутствующих офицеров разделить его недоумение. – Сеньоры, мой план прост. Мы идем к царству Апалач, пока корабли ждут нас в надежной и безопасной гавани, где экипажи могут приобрести любые припасы, которые могут нам понадобиться. Такой же стратегии я придерживался во время экспедиции на Кубу пятнадцать лет назад, – тут губернатор ностальгически улыбнулся, вспоминая о былой славе, а потом, обращаясь лично к сеньору Кастильо, добавил: – Наверное, вы были еще совсем младенцем.

Сеньор Кастильо, густо покраснев, сел на место.

План губернатора мог показаться смелым молодому капитану, но я знал, что он уже был проверен временем. Перед тем как выступить на Теночтитлан за богатствами Монтесумы, Эрнан Кортес затопил свои корабли в порту Веракрус. А семью веками раньше Тарик ибн-Зияд сжег свои суда на берегах Испании. По правде говоря, план сеньора Нарваэса был весьма осторожен, потому что он всего лишь отправлял корабли ожидать его в ближайшем порту, где они могли пополнить припасы. Поэтому я не разделял страхов сеньора Кастильо, а в глубине души даже злился на него за желание задержать путешествие к царству золота и тем самым отсрочить мою желанную свободу.

Но сеньор Кастильо обратился к сидевшему напротив него сеньору Кабеса-де-Ваке.

– Разве вы не согласны, что мы берем на себя ненужный риск? – спросил он.

Сеньор Кабеса-де-Вака был казначеем экспедиции, в обязанности которого входило собирать королевскую долю любых богатств, обретенных во Флориде. Ходили слухи, что он близко дружит с губернатором, поэтому многие его боялись, хоть за глаза и подшучивали над его необычным именем, означавшим «коровья голова», и называли его «Кабеса-де-Моно» – «обезьянья башка», потому что уши у него торчали в стороны, как у обезьяны. Сеньор Кабеса-де-Вака сложил ладони вместе, переплетя белые и гладкие пальцы с чистыми ногтями. Руки настоящего аристократа.

– Риск действительно существует, – сказал он. – Риск существует всегда. Но здешним индейцам теперь известно о нашем появлении. Мы должны выступить немедленно, пока царь Апалача не успел собрать против нас большую армию или заключить союз с соседями. Мы не имеем права упускать возможность захватить Апалач для его величества, – сеньор Кабеса-де-Вака говорил с невинностью человека, находящегося в плену грандиозных идей, которые невозможно омрачить банальным беспокойством о кораблях.

Некоторые капитаны согласно закивали головами, поскольку казначей был вдумчивым и опытным человеком, имевшим на них огромное влияние.

Остальные члены совета молчали. Сеньор Нарваэс откашлялся.

– Мне нужен человек, который примет под свою команду корабли, пока мы идем на Апалач. Поэтому, если Кастильо опасается идти вглубь материка…

Губернатор почти и не скрывал оскорбления, кроющегося за его предположением.

– Дон Панфило, – произнес сеньор Кастильо, совершенно изменившись в лице; он встал в готовности защищать свою честь. – Нет.

– Он пойдет с нами, – добавил сеньор Дорантес, положив ладонь на плечо друга, чтобы тот не сказал еще что-нибудь и не нанес своей репутации еще больший ущерб.

Так и вышло, что губернатор отправил корабли в порт Пануко, а сам повел офицеров и солдат, монахов и поселенцев, носильщиков и слуг глубоко в дебри Флориды – длинную процессию из трех сотен душ в поисках царства золота.

Местность вокруг была ровная и покрытая густыми зарослями. Там, где сквозь полог деревьев проникал солнечный свет, все было окрашено зеленью или иногда болезненной желтизной. Мягкая земля глушила стук лошадиных копыт, но хриплые и громкие солдатские песни, поскрипывание офицерских доспехов, лязг инструментов в мешках поселенцев – все эти звуки возвещали о походе нашего отряда через роскошное море зелени. За деревьями нередко таились молчаливые болота, окруженные голыми корнями деревьев, над которыми нависали скользкие ветви. После каждой переправы я выходил на берег, покрытый серой грязью, которая высыхала коркой на ногах и между пальцами, и едва не сходил с ума от желания почесаться.

Однажды, когда мы переходили большое болото, раб по имени Агостиньо, человек вроде меня, которого жадность и обстоятельства привели из Ифрикии[7] во Флориду, попросил помочь с тяжелым холщовым мешком, который он нес на голове. Я подошел к нему, миновав купу белых цветов, аромат которых показался мне пьянящим. Болото вокруг нас забурлило, будто собиралось глубоко и тихо вздохнуть. Я уже почти дотянулся до мешка, когда зеленое чудовище выскочило из воды и вонзило зубы в Агостиньо. Раздался отчетливый хруст костей, на поверхность хлынула кровь, и Агостиньо, не успев даже вскрикнуть, ушел под воду. Я выскочил из болота со всей скоростью, на которую только были способны мои ноги. Сердце мое охватил такой же безграничный ужас, какой я ощущал в детстве, когда мама рассказывала страшные сказки, которые она приберегала для вечеров в начале зимы, сказки, в которых странные твари неизменно съедали детей, отважившихся пойти в лес. Выбравшись на сухое место, я рухнул на землю как раз вовремя, чтобы заметить, как зверь исчезает, виляя хвостом в мутной воде.

В языке кастильцев, как и в моем, еще не было названия для этого животного, не было способа сказать о нем, не назвав его «водяным животным с чешуйчатой кожей» – громоздкое выражение, которое не долго просуществует теперь, когда испанцы объявили Флориду своими владениями. Поэтому они стали давать новые имена всему, что их окружает, словно Всеведущий Аллах в садах Адна. Подойдя к краю болота, губернатор спросил, чей это был раб и что было в мешке. Кто-то ответил ему, что погибший раб принадлежал поселенцу, а в мешке были горшки, тарелки и кухонная утварь.

– Ладно… – выдохнул губернатор с легким раздражением в голосе. – Животное будет называться «эль-лагарто» – «ящерица», – объявил он. – Потому что напоминает огромную ящерицу.

Нотариусу экспедиции не было нужды записывать это имя. Все и так запомнили его.

Но лагарто были не единственным препятствием на пути губернатора. Пайки он назначил небольшие: каждому мужчине полагалось по два фунта сухарей и полфунта солонины, а слуге или рабу – половина от этой порции. Поэтому люди постоянно искали возможность пополнить свой рацион, обычно зайцем или оленем, но губернатор очень быстро запретил тем, у кого были луки или мушкеты, пользоваться оружием. Он хотел сберечь порох и стрелы на случай сопротивления индейцев Апалача. У меня оружия не было – только дорожный посох. С его помощью я иногда ворошил птичьи гнезда и ел найденные яйца. Иногда я собирал плоды с пальм, которые были намного ниже и толще, чем в моем родном городе, или ел ягоды с незнакомых кустов, пробуя всего одну или две перед тем, как решиться съесть больше.

Сеньор Дорантес, разумеется, подобных тягот не испытывал. Поскольку он вложил в экспедицию собственные средства, ему и другим людям вроде него полагалось более обильное питание. Он с удобством ехал на своем коне Абехорро – сером андалузском жеребце с умными глазами, темными ногами и хорошим характером и пытался бороться со скукой, болтая с младшим братом Диего. В целом же он, судя по всему, предпочитал общество сеньора Кастильо, часто подгоняя коня, чтобы поравняться с белой кобылой друга. Что же до меня, то я шел там, где указал сеньор Дорантес: все время на шаг позади него. Он не довольствовался просто путешествием по этой прекрасной земле и поиском своей доли золотого царства. Ему нужен был свидетель его честолюбия. Он чувствовал, что находится в центре великих новых событий, и ему нужна была публика, даже если все, что нужно было делать, – это идти вперед.