Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 60)

Графиня. Жена графа. Другого Людовико.

В крошечной элегантной загородной вилле граф Людовико Карминати ди Брамбилла ждал Чечилию. Шкатулка с тяжелыми от восковых печатей документами на землю была уже доставлена в дом графа Брамбилла в Сан-Джованни-ин-Кроче, обеспечив там место самой Чечилии. К тому же описи ее овец, стада крупного рогатого скота и конюшни с лошадьми. Теперь все, что осталось – это ее личные вещи, она и маленький Чезаре. Она гадала, готов ли граф Брамбилла увидеть также ее мать.

Князь казался добрым человеком. Он поклонился ей и разговаривал тихо, мягко глядя на нее голубыми глазами. Сам он не представлял из себя ничего особенного: много старше ее, с седыми волосами и морщинистым лбом. Чечилия заранее попросила мастера Леонардо разузнать все подробности. Граф Брамбилла – добропорядочный землевладелец и продолжает дело своей семьи, торгуя шерстью, рассказал ей художник. Его молодая жена перенесла череду неудачных беременностей, и последняя попытка родить ребенка лишила ее жизни. Почти десять лет он прожил в этом большом доме один, не имея наследников. Чечилия своими глазами увидела его владения: ряды ухоженных садов с лениво жужжащими насекомыми, идеально упорядоченные пустые комнаты, большая кухня на первом этаже, где повар в основном занимался тем, что дремал за деревянным столом.

По словам Леонардо, граф Брамбилла активно покровительствовал поэтам, художникам и музыкантам. Когда-то он собирал много гостей, но теперь жизнь ушла из этого дома. Он по-прежнему общался с художниками и музыкантами, но ему хотелось вернуть светские приемы, а в одиночку он был не в силах сделать это. Чечилия знала, что ей будет нетрудно исполнить эту роль: это была возможность снова петь, писать стихи и проводить время в обществе образованных людей. Она всем сердцем была готова вернуть это место к жизни.

Вскоре стало ясно, что граф хочет, чтобы она была его женой. Уже через несколько дней он отправил своего нотариуса с брачным контрактом к ее брату. И, к удивлению Чечилии, тот факт, что она была любовницей Людовико иль Моро – и даже матерью его незаконнорожденного сына, – не стал препятствием. Оказалось, что к ней здесь не отнеслись как к павшей женщине – наоборот, она внезапно обрела уважаемый статус. При своем самом низменном отношении к Чечилии, Людовико Сфорца повысил ее положение в обществе. Даже монашки с нетерпением ждали, когда Чечилия присоединиться к ним, и присылали духовника, чтобы убедить ее брата. Но Чечилия была неуклонна, потому что у нее было лишь одно желание. Лишь одно условие. И лишь один повод сомневаться.

Только когда нотариус вернулся с брачным договором, в котором граф обещал заботиться о Чезаре так же, как о самой Чечилии, она наконец выдохнула. Она отнюдь не цеплялась за иллюзию, что мужчина, которого она почти не знает, может принять мальчика как родного, но она знала, что никуда не поедет без сына. Одна мысль о жизни в монастырских стенах без Чезаре на руках была невыносима. Чечилия кивнула в знак согласия, чтобы Фацио подписал брачный контракт с графом Людовико Карминати де Брамбилла от имени семьи Галлерани. Узнав, что дочь станет графиней, а не высокопоставленной наложницей, мать Чечилии поспешила во дворец Верме с мулом и очищенным от паутины и пыли сундуком приданного.

И вот Чечилия в последний раз уходила из дворца Верме и из жизни Людовико иль Моро. Она вышла в прохладный, залитый солнечным светом дворцовый двор. Ей были нужны только две вещи: ее ребенок и ее портрет.

В карете Чезаре, вполне довольный тем, что находится в объятиях бабушки, не сделал ни одного движения в сторону Чечилии. Видя его улыбку и улыбку собственной матери, Чечилия улыбнулась вместе с ними.

– Где портрет? – спросила она у слуги.

– Здесь, синьора графиня, – ответил он, поднимая портрет, тщательно завернутый Леонардо да Винчи, и ставя его на сиденье кареты. Потом он подал руку Чечилии, она залезла в карету и села рядом с портретом.

Кучер дал лошадям сигнал трогаться. Из-под копыт поднялся запах мокрой земли, колеса заскрипели, карета двинулась вперед, и они выехали в ворота.

85

Я смотрю, как два мальчика вкатывают в большие двойные двери конюшни в Корте Веккья то, что осталось от летающей машины. Не более чем разбитый деревянный скелет с порванным шелком. На этот раз на площади перед фасадом собора собралась сотня людей. Очередное зрелище. Очередное посмешище. В следующий раз можно было бы попробовать с другой позиции – если я, конечно, смогу пережить этот позор и найду в себе силы начать заново.

Думаю, я мог бы начать заново, ведь Людовико иль Моро сейчас занят другим и до меня ему мало дела. Он все-таки герцог Милана, и у него есть заботы посерьезнее. Вряд ли новый титул что-то меняет, ведь Людовико иль Моро много лет исполнял роль герцога, хотя и был только регентом.

Нетрудно было предвидеть кончину бедного Джана Галеаццо, маленького герцога, который в детстве бывало появлялся в коридорах этого дома, а теперь стал достаточно взрослым, чтобы представлять такую угрозу, с которой считаются. «Отравлен средь белого дня, – шепнул мне в коридоре арфист Марко. – Причем сидя во главе стола. Слуги говорят, что личный врач его светлости сам приготовил смесь». Но никаких последствий, кроме того, что титул перейдет Людовико иль Моро, не будет, потому что кто может пойти против его власти?

Я думаю, что вовремя Чечилия Галлерани уехала из герцогского дворца. Невольно улыбаюсь, когда думаю о Чечилии: она теперь графиня, женщина с положением, и доехать до нее на карете можно всего за день. Думаю, надо мне съездить навестить ее. Хочу посмотреть, где она повесила мой портрет, и узнать, нравится ли ее мужу, другому Людовико, как я изобразил его супругу.

К тому же, мне так много надо ей рассказать! Чечилия, возможно, одобрила бы вечерние приемы Беатриче, с новыми сонетами, новыми развлечениями, новыми играми в кости. Я поначалу сомневался, но герцогиня, несмотря на молодость, прекрасно справилась с ролью супруги Людовико иль Моро.

И все же Беатриче не удалось полностью завладеть вниманием его светлости. Слуги в коридорах шепчутся, что Лукреция Кривелли ждет ребенка, а Людовико записал на ее имя фруктовые сады и башню на озере Комо.

Поездка далеко за стены Милана в имение Чечилии Галлерани и встреча с ней могли бы принести мне огромную радость, но не знаю, обрадуется ли она мне и рассказам из герцогского дворца. Может быть, мне не следует забивать этим ее голову? Хорошо, что все это осталось для нее позади.

86

Через месяц после отъезда из Кракова Доминик снова сидел в поезде. Но на этот раз без винтовки за спиной. Без каски. Без живописи, за которую он отвечал головой. В сумке у него не было боеприпасов или пайка. И сердце его было легким, как солнечный свет, проникающий в окна вагона, с грохотом проезжающего через зеленеющие поля его родной страны.

В этом долгом путешествии из Европы домой Доминик мало думал об Америке: все его мысли были поглощены Салли и детьми. Но когда его ноги ступили на землю Губернаторского острова, он вдруг оказался раздавлен нахлынувшими эмоциями. Не обращая внимания на людей вокруг, он кинул сумку на землю, упал на колени и прижался губами к земле; слезы текли из его глаз.

Они недолго пробыли в Нью-Йорке. Вместе с другими молодыми людьми он остановился, только чтобы побриться и переодеться в чистую форму, и тут же поспешил на Центральный вокзал. Доминик спустился на платформу и увидел кондуктора, проходящего из одного поезда в другой. Один поезд шел в Питтсбург, а другой – в Сан-Антонио. Прежде чем сесть в поезд, Доминик остановился и проводил глазами поезд, идущий в Техас. Без Пола. Сколько же военных никогда больше не вернутся домой!

Доминику оставалось только одно утешение. Ему выпало сыграть свою роль, пусть и незначительную, в том, чтобы вернуть домой не только портрет очаровательной Чечилии Галлерани работы Леонардо да Винчи, но и многие другие дорогие полякам произведения искусства. Он вспомнил свою поездку из Мюнхена в Краков, в окружении деревянных ящиков с картинами и разобранными частями великого алтаря Вейта Штосса[61]. Вспомнил, как люди в лохмотьях бежали рядом с поездом, с каким облегчением и радостью они встречали союзников, когда те подъезжали к платформе в Кракове.

А теперь мимо окон проносился открытый и такой узнаваемо американский ландшафт – хорошо знакомый и в то же время непривычный глазу. Доминик открыл сумку, достал блокнот и пролистал до того рисунка, который хранил для Салли. Он слишком дорожил им, чтобы отослать по почте. Это был первый набросок, сделанный им с «Дамы с горностаем»: далеко не самый удачный с точки зрения техники рисования, свидетель его неумелых попыток до знакомства с Эдит, зато каждый неуверенный штрих передавал изумление, испытанное им при первом взгляде на оригинал да Винчи. Ему не терпелось показать этот набросок Салли и все ей рассказать. Он знал, что ему никогда больше не придется увидеть шедевр в подлиннике, но ему было достаточно. Теперь он будет проводить свои дни за рисованием вечного шедевра – своей прекрасной жены, вдохновленный словами, которые помогли ему пережить это страшное время: «Продолжай рисовать».