Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 56)

– О! – воскликнул он. – Это она!

Офицер рассмеялся и похлопал его по плечу.

– Я оставлю вас наедине. К работе приступаешь завтра утром. А пока наслаждайся.

Офицер ушел прежде, чем Доминик успел его поблагодарить, оставив Доминика вновь смотреть в глаза Чечилии Галлерани.

79

Знакомые черты: мягкие карие глаза, живое выражение лица. Белый горностай.

Эдит не могла поверить своему счастью: она вновь стояла перед «Дамой с горностаем» да Винчи. Но на этот раз она была не в подвале в раздираемой войной стране, не в трясущемся поезде или в соляной шахте и не в доме человека, вознамерившегося уничтожить все, что есть в мире хорошего.

Она была в Мюнхене, своем родном городе. На этот раз она была в безопасности. И картина тоже была в безопасности. Эдит едва могла себе это вообразить.

– Это неплохие новости, Эдит, – сказал ей недавно Бюхнер и оказался прав. – Это предложение от сил союзников. Они хотят, чтобы ты присоединилась к ним в качестве гражданского сотрудника на базе союзников тут, в Мюнхене. Через эту базу пройдут произведения искусства со всей Европы – включая те, что были изъяты в Польше. Их будут собирать, описывать и отправлять истинным владельцам, где бы те ни находились.

Эдит в неверии уставилась на него. Манфред. Списки, которые она составила, все-таки попали в нужные руки. Манфред был в восторге от составленных Эдит списков. Он сказал ей, что ему понадобится время, чтобы связаться с коллегами и выяснить, как лучше всего использовать собранную Эдит информацию. И вот наконец ее усилия, возможно, принесли плоды.

– Эта база тут, в Мюнхене?

Бюхнер просто кивнул.

– Мне очень не хочется снова тебя терять, когда ты только к нам вернулась, но они запросили тебя лично, по имени. Я понятия не имею, откуда они о тебе узнали, но они настаивали, чтобы с ними работала Эдит Бекер. Ты, должно быть, сделала что-то… невероятное.

Союзникам были нужны ее услуги, в качестве гражданского специалиста. Ей никуда не приказывают ехать. Оставлять отца не придется, и при этом у нее будет возможность работать со столь дорогими ее сердцу бесценными сокровищами и охранять их – на сей раз действительно охранять. И ее осторожно переписанные тайные списки, возможно, наконец-то используют по назначению.

Но вскоре после того, как Эдит отправилась на свою новую работу, торопливым шепотом и удивленным оханьем по коридорам разнеслась новость об аресте директора Бюхнера. Его обвиняли в сговоре с целью хищения из музея во Франции Гентского алтаря, и союзники хотели допросить его о местонахождении других произведений искусства. Эдит с трудом могла поверить собственному везению: ее пригласили помогать возвращать произведения владельцам, а не арестовали за их конфискацию.

Была ли она виновна в конфискации «Дамы с горностаем» Леонардо да Винчи? Эдит смотрела в глаза Чечилии Галлерани, такие полные жизни даже спустя пятьсот лет и после бесчисленных переездов по раздираемым войной странам. «Я сделала все, что могла, чтобы тебя защитить, – молчаливо взывала она к девушке на картине, как будто бы сама Чечилия могла засвидетельствовать добрые намерения Эдит. – Так многое из случившегося было за пределами моего контроля». Но в глубине души Эдит знала, что это неправда.

Впервые с тех пор, как пять лет назад ее глаза упали на эту картину, Эдит могла смотреть на нее в новом свете: в свете работы реставратора. После всех переездов между странами и климатами она боялась, что картину придется стабилизировать. Она наклонилась и внимательно осмотрела в косом свете поверхность картины на предмет трещин и царапин.

Потом она осторожно ее перевернула. Картина была написана на доске из древесины грецкого ореха. В древесине были трещины по вертикали, и микротрещины, и повреждения покрупнее.

– Это вы, – услышала Эдит голос со странным акцентом. – Дама у озера.

Эдит обернулась и увидела перед собой смутно знакомого мужчину. Худой, красивый молодой человек с глазами шоколадного цвета и американским акцентом.

– Я прав? – спросил он с искренним, серьезным выражением лица. – Это вы привели меня к этой картине.

Эдит вчиталась в его нашивку с именем, и ее глаза засветились узнаванием.

– Бонелли! Мистер Б-Бонелли! – запинаясь, воскликнула она. Потом она засмеялась, откинув голову так, что ее каштановые волосы защекотали щеку. Весь ее тяжелый труд все-таки не прошел даром. Она шагнула вперед и внезапно бросилась Бонелли на шею. Он, зашатавшись от неожиданности, сделал шаг назад; тогда она его отпустила. Пытаясь прийти в себя от такого сюрприза, Бонелли провел ладонью по своим волосам.

– Вы герой! – объявила Эдит, глядя, как уголок его рта поднимается в кривой улыбке.

– Зовите меня Доминик. – Он протянул ей руку.

– Я Эдит.

Они обменялись рукопожатием. Рука Доминика была мозолистой, но твердой.

– Как странно – и чудесно – снова вас видеть, мисс.

– В самом деле, – сказала Эдит, не желая отпускать руку этого незнакомца, который за один день сделал для спасения портрета больше, чем сама она за пять лет. – Я должна представить вас моей спутнице, – сказала она, указывая на картину. – Это Чечилия. Но я думаю, вы уже успели познакомиться?

– Уже имел честь.

Эдит снова улыбнулась.

– Она говорит, что смелый солдат спас ее из замка злого тирана.

– Ага, – сказал Доминик. – Вскружил ей голову.

– Ее принц на бронированной машине. – Эдит широко улыбнулась ему. – А теперь моя очередь. Моей работой будет вернуть Чечилию к тому виду, какой ее, должно быть, видел Леонардо да Винчи, когда она ему позировала. – Она бережно дотронулась до рамы.

– Почему вы называете ее Чечилией? – спросил Доминик.

– Люди зовут ей Дамой с горностаем, – ответила Эдит. – Но мы полагаем, что это портрет молодой женщины по имени Чечилия Галлерани, жившей в Милане около пятисот лет назад.

– Мою дочь зовут Чечилией! – сообщил, округлив от удивления глаза, Доминик. Он кивнул на картину. – Она была красавицей.

– Да. – Широко раскрытыми темными глазами Эдит внимательно разглядывала портрет. – И снова ею станет, когда я с ней закончу.

80

Чечилия подняла глаза от книги и увидела в дверях знакомый силуэт. Она узнала бы этого человека где угодно: элегантная фигура, как будто излучающая свет. В руках он нес что-то большое прямоугольной формы, завернутое в синюю бумагу.

Чечилия издала визг и запрыгала по восьмиугольным плиткам пола.

– Cavolo[56]. Все бы мои работы так встречали, – сказал Леонардо и шагнул через порог в тень.

Чечилия рассмеялась.

– Мастер Леонардо. Должна признать, что я счастлива увидеть эту картину, особенно после того, как была уверена, что мне больше никогда не представится случая на нее взглянуть. Но мой восторг еще более вызван тем, что я вижу вас.

Чечилия обхватила обеими ладонями лицо художника и расцеловала его в обе щеки. Вслед за хозяйкой и Виолина принялась носиться у одетых в изумрудно-зеленые чулки ног Леонардо; ее хвост превратился в прыгающий комок белой шерсти.

– Я рад видеть, что вы по-прежнему окружены достойной вас красотой, – сказал он, любуясь большой лестницей и потемневшими фресками на сводчатых потолках дворца Верме.

Чечилия пожала плечами.

– Это не дворец Сфорца, но тут хорошо. Проходите. Вы должны увидеть, как подрос Чезаре. И рассказать мне все про Бернардо, про себя и свои дела. Я так соскучилась по вам двоим!

Они сели в sala grande, светлой комнате, выходившей окнами во внутренний двор, в котором Чечилия тщетно пыталась растить оливковое дерево, как те, что растут в Сиене. Пока ей удалось вырастить всего лишь тоненький хилый прутик. Чечилия рассматривала лицо художника, пока тот разворачивал синюю бумагу, в которую был завернут ее портрет. Можно было подумать, что с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло много лет. Тонкие морщины избороздили его светлый лоб и легли под глазами, а некогда молодое лицо обрамляли жесткие седые волосы. Он как будто выцвел.

– У вас все хорошо, мой друг? – спросила Чечилия обеспокоенно.

– Да. Я просто… занят больше обычного. – Леонардо слабо улыбнулся. – Честно говоря, синьорина, с тех пор, как вы уехали из замка, его светлость… потерял покой. Стал раздражительным. Выходит из себя. Сам не знает, чего хочет. Я начал и свернул не меньше дюжины разных проектов. – Он пожал плечами. – В основном чертежи каналов, укреплений, мостов, даже новых ткацких станков для его многочисленных шелковых фабрик. – Он махнул рукой, будто отгоняя муху.

– А вы пишете для него маслом?

– Да. Другой портрет. – Леонардо заколебался, поймав ее взгляд. Повисло неловкое молчание.

– Лукреция Кривелли, – прошептала Чечилия. Но Леонардо не ответил. Ответ и не требовался. – Ясно. – Чечилия на миг испытала отчаянье от мысли, что Людовико так быстро нашел новую любовницу. Ее же собственную горничную и несостоявшуюся компаньонку.

«Какой же наивной девчонкой я была!» – мысленно упрекнула она себя.

Художник вздохнул и быстро сменил тему разговора.

– Сначала Людовико захотел расширить сад вокруг дворца. Потом передумал и решил вместо этого вернуться к укреплению восточной стены города. Мы вернулись к идее сделать бронзовый памятник его отцу; я много лет назад ему это предлагал и даже сделал глиняную модель в натуральную величину. Сами знаете, во дворце есть еще много белых стен, которые надо расписать. И герцог сам пообещал мне работу в Санта-Мария-делла-Грацие. Полагаю, я должен быть доволен. Я вошел в милость к его светлости своим предложением поддержать его военную мощь. Но под конец это стало непосильным бременем. Я только вам могу в этом признаться, потому что только вы поймете, что такое перемены настроения его светлости.