Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 50)

Внимание Доминика привлекли радостные крики на немецком. Он повернулся и увидел, что за машиной бегут, выжидающе протягивая к нему руки, два подростка с горящими надеждой глазами. Он рассмеялся и вместе с одним из сослуживцев наклонился, схватил их за руки и помог залезть в кузов. Женщина с платком на голове что-то кричала знакомым тоном сердитой матери и грозила мальчишкам пальцем, а те нахально махали ей, ухмыляясь вооруженным солдатам вокруг себя. Вдохновленные примером, все больше подростков и молодых людей в вихре мирного воодушевления подбегали и пытались напроситься, чтобы их прокатили. Все хотели участвовать в празднике освобождения и будущего мира в их городе.

– Доминик! – окликнул его радостный голос. Доминик поднял голову. Рядом с ним в джипе стоял Вивер. В руках у него была табличка, которая совсем недавно висела на границе города. Доминик не очень хорошо понимал немецкий, но смог примерно перевести: «Мюнхен: столица нацистского движения». Вивер размахивал над головой табличкой и смеялся, веселясь от такой иронии.

Люди Мюнхена были счастливы. Они наполнили улицы и набились там так плотно, что колонне пришлось сильно замедлиться, дабы не раздавить празднующую публику. Толпа вилась вокруг машин разноцветным водоворотом, размахивая платками и бросая цветы. В кузове с Домиником было уже не меньше дюжины подростков. Они прыгали, обнимали друг друга и солдат. Он никогда прежде не видел одновременно такого количества счастливых быть живыми людей.

Вдруг, перекрикивая хаос, счастливые вопли и шум толпы, над ними разнесся голос, полный невероятной радости. Колонна остановилась, увидев юношу с безумным взглядом, который то нес, то грубо волок за собой, водрузив наконец на тротуар, возмущенно шипящий от такого обращения радиоприемник.

– Слушайте! – возбужденно кричал он с сильным немецким акцентом. – Слушайте!

Он открутил громкость приемника до максимума.

Машина Доминика шла в центре колонны, и оттуда Доминик толком ничего не слышал. Ему показалось, что он узнал доносящуюся из приемника драматическую музыку: возможно, Вагнер. В нем поднялась надежда, и он видел, как она озаряет лица окружающих его людей.

Музыка прекратилась, и сквозь радиошумы послышался громкий голос говорящего по-немецки диктора. Люди притихли, вслушиваясь в слова. Доминик слов не понимал, но почувствовал, как по толпе пробежала волна возбуждения. Едва диктор договорил, как толпа взорвалась криками триумфа и радости. К Доминику подлетела совершенно незнакомая девушка, обняла его и принялась прыгать и трясти его, пока у него не застучали зубы.

– Что? В чем дело? – спросил Доминик. – Что происходит?

– Гитлер. – От вида счастливых граждан глаза Вивера были наполнены слезами. – Гитлер мертв.

Доминик ушам своим поверить не мог. Он почти не видел в беспощадном диктаторе человека, тот казался силой природы, неким темным мрачным божеством, вознамерившимся уничтожить человечество. Доминик ненадолго задумался, в скольких смертях был виновен Гитлер. Он подумал о Поле. А после – обо всех тех товарных вагонах, и часть его усомнилась, что Гитлер все-таки был человеком.

Его смерть должна была означать только одно. Берлин пал. Доминик стянул с себя каску и замахал ей в воздухе:

– Урааа!

– Ты знаешь, что это значит? – спросил его, сияя, Вивер.

– Все почти закончилось. Все наверняка почти закончилось, – ответил Доминик.

Вивер смеялся.

– Уже почти пора возвращаться домой.

Домой. Эта мысль наполнила Доминика знакомой сладкой болью, пронзившей его до самого сердца. Закрыв глаза, он пощупал спрятанный в кармане рядом с отданными ему в Марбурге картотечными карточками блокнот. Он измялся и истрепался по углам, но перевязывавшая его бечевка не давала ему рассыпаться.

Когда Доминик открыл глаза, взгляд его упал на часть толпы. Там стоял, согнувшись над тротуаром, с вялым и отсутствующим видом, не считая сдвинутых в замешательстве густых бровей, старик. Он посмотрел на Доминика широко раскрытыми непонимающими глазами. Доминик попытался ему улыбнуться, но старик от этого еще больше растерялся. Он прижимал к груди плюшевую собачку; когда-то она была белой, но теперь потемнела и пожухла от времени. Ее глаза-пуговички добродушно смотрели из крепких объятий старика на Доминика.

Доминик задумался, когда этот старик в последний раз видел солнце. Тот зажмурился, отчего морщинки на его щеках стали еще глубже, а потом, склонив голову на бок и прищурившись, посмотрел на Доминика. Вскоре стоявшая рядом со стариком одетая в форму медсестры женщина взяла того за руку. Она зашептала что-то ему на ухо, а он, склонившись к ней, будто бы целиком сосредоточился на ее словах. Потом он снова посмотрел на Доминика, и его глаза загорелись. Его вялая нижняя губа дернулась, его лицо растянулось в широкой улыбке. Старик помахал Доминику, и Доминик увидел, как глаза женщины наполняются слезами.

Вот это, подумал Доминик, и есть освобождение.

67

Из окна своей расположенной высоко под крышей дома семьи Ганса Франка спальни Эдит услышала, как по радио говорят по-английски.

К тому времени большую часть вечера она просидела на краю кровати, перечитывая свои исписанные мелким почерком потертые странички с копиями описей. Большая часть работ в ее списках была теперь помечена маленькими галочками: все их по пути из Польши в Баварию оставили в «безопасных хранилищах» Франка – бесчисленных банковских хранилищах, складах музеев и соляных шахтах. В некоторых из них Эдит за последние несколько месяцев побывала.

Эдит пробежала глазами по последним вещам, оставшимся в личном поместье Франка: несколько ценных ковров и других декоративных предметов, несколько важных картин. Она провела пальцем по первому пункту списка: «Дама с горностаем» да Винчи. Эдит испытывала некоторое облегчение от того факта, что по крайней мере эта картина оставалась у нее под присмотром.

Тем временем Эдит страдала от безделья. Старое семейное поместье Франков не нуждалась в украшении. Бригитта укатила в машине, окруженная вооруженной охраной, вместе с младшими детьми навестить родственников где-то еще в Баварии. Остались только Норман и его отец. Норман, который говорил по-английски почти так же хорошо, как Эдит, отверг ее предложение помочь ему с уроками.

Чем было заняться «даме-реставратору»? Эдит выжидала, пытаясь казаться в поместье невидимкой, в надежде, что Франк оставит ее в покое.

Только что Эдит несколько раз проверила, что дверь спальни заперта, и лишь после этого позволила себе вытащить из скрипящих пружин матраса свои списки.

Но теперь донесшиеся до ее открытого окна из какого-то другого места в доме непривычные звуки голоса диктора, говорящего по-английски, выманили Эдит из кровати. Тихо ступая босиком по полу, она пошла на звук. Подошла к балкону, пошире открыла высокие двери и выглянула на широкие, покрытые весенней зеленью просторы, спускающиеся к озеру с блестящей в вечернем солнце водой.

Эдит напряглась, чтобы разобрать слова. Она облокотилась на перила балкона и посмотрела на окна внизу. Комната Нормана, прямо под ее спальней. Она знала, что, как и большинство мальчиков-подростков, он любит проводить время в одиночестве там, где никто его не побеспокоит. Но теперь он, настежь распахнув окно, на полную громкость слушал радио. Он знал, что семья в отъезде и, не считая его отца, охраны и слуг, в доме осталась только она. Неужели он сделал это нарочно, чтобы она услышала, что передают?

Она внимательнее вслушалась в слова. Говорили, скорее всего, на британском английском. Переполненная дурным предчувствием, Эдит подняла глаза к небесам.

Гитлер. Застрелился.

Она не ослышалась?

Диктор говорил очень быстро, но она услышала слово «Мюнхен» и стала вслушиваться еще отчаяннее.

Мюнхен. Союзники уже вошли в Мюнхен. По улицам ее родного города шли американские и британские войска.

Сердце Эдит тяжело ударилось о грудную клетку. Папа. Войска, наверное, бомбят все направо и налево, а солдаты идут через город, оставляя на своем пути горы трупов. Если американцы хоть чем-то похожи на немецких солдат, будет пролито много крови.

Услышав, что Норман закрывает окно, она ушла с балкона. Неужели он правда открыл окно, чтобы она услышала?

Ей надо уходить, немедленно отправляться домой. Но как? Франк ее не отпустит. Она знает его местонахождение и все места, где он побывал за эти месяцы. Она легко может его сдать.

Эдит вгляделась в берега озера. Неужели союзники уже там? Уничтожат ли они «Даму» да Винчи? Может ли она сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти ее? Мысли Эдит бежали, опережая друг друга. Следует ли ей остаться и сообщить иностранным войскам все, что она знает? Она несколько лет делала все, что могла, для сохранения бесценных произведений искусства, но сейчас она больше думала о сохранении собственной жизни. Кроме того, она не могла ожидать от иностранных солдат, что те будут обращаться с ней иначе, чем с врагом.

Эдит сложила потрепанные странички своих списков как можно плотнее и засунула их за пояс юбки: там их едва прикрывала ее легкая куртка. Она осторожно открыла дверь спальни и на цыпочках пошла по темному коридору.

Она размышляла, у какого из выходов наружу она с наименьшей вероятностью привлечет внимание кухарок или зевавших и лениво бродивших вдоль озера охранников Франка, и сердце ее бешено стучало в груди.