Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 42)

Но стоило им свернуть в вестибюль большого зала, раздался громкий крик. Толпа замерла. Стук каблуков эхом пронесся по мрамору. По коридору бежала женщина.

Леонардо выдернул руку из-под руки Чечилии, и вместо этого обхватил ее за талию, чтобы поддержать.

Она услышала, как он шепчет ей на ухо:

– Беатриче. Dio[51].

– La dogaressa[52],– услышала она пронесшийся по толпе шепот.

До этого момента она ни разу не видела невесту Людовико, но – невероятно! – теперь она стояла прямо перед ними.

– Разве она не должна была уехать в Феррару? – прошептал Леонардо.

Чечилия была так ошарашена, что потеряла дар речи, когда женщина подбежала к ним. Казалось, весь мир замер, когда Беатриче посмотрела в глаза Чечилии. Две женщины стояли друг напротив друга, похожие как близнецы, и смотрели друг на друга, разинув рты.

Обе они были одеты в бархатные платья глубокого зеленого цвета, почти одинаковые. У них обеих были каштановые волосы, заплетенные в спадающую на спину косу, и полные огня темные глаза. Леонардо стоял между ними двумя, загораживая собой Чечилию. Но Чечилия мягко отодвинула его рукой. Она никогда не хотела увидеть жену Людовико, но теперь не могла отвести от нее взгляда.

Из толпы гостей, увеличившейся после яростного крика Беатриче, никто не издал ни звука. Чечилия не знала, что сказать женщине, на месте которой она хотела быть все эти месяцы, столкнувшись с ней лицом к лицу. Но Беатриче не просто заняла место, которого заслуживала Чечилия. Как Людовико мог жениться на женщине, которая выглядит в точности как она сама?

Беатриче отвела глаза от Чечилии и стала всматриваться в толпу гостей, собравшихся в ее замке.

– Где он?! – обратилась она к ним. – Людовико!

В конце коридора Чечилия услышала знакомый звон металла, который всегда сопровождал регента Милана, когда он шел на официальные мероприятия. Небольшого роста брюнет протиснулся сквозь толпу. Она увидела его в первый раз за эти недели, и ее сердце кольнуло.

– Ради всего святого, что происходит? Моя невеста…

При слове «невеста» Чечилия ближе пододвинулась к Леонардо.

– Эта шлюха! – Беатриче обвиняющим жестом указала на Чечилию. – Что она здесь делает?

В коридорах резкий голос Беатриче подхватило эхо. Толпа гостей устремилась вперед, привлеченная грядущим скандалом.

Взгляд черных глаз Людовико упал на Чечилию, и герцог понял, что ее фигура не может ничего скрыть. Он перевел глаза на окруживших их уважаемых гостей и издал нервный смешок, словно пытаясь разрядить тучу, которая угрожала разразиться такой грозой, что смоет их всех. Он обнял Беатриче за плечи, а Леонардо сделал то же с Чечилией. Две женщины стояли лицом к лицу.

– Ну что же, все собрались, чтобы увидеть прекрасный портрет мастера да Винчи. Я прав, друзья? Пойдемте? – еще один нервный смешок.

Людовико попытался подтолкнуть жену к двери в большой зал, но Беатриче не сдвинулась с места и осталась стоять перед Чечилией – зеркальные отражения друг друга в зеленых платьях. Чечилия видела бурю в карих глазах этой женщины. Ее ненависть была так сильна, что причиняла физическую боль. Чечилия вздрогнула и прижала ладонь к животу, который сжало от очередного спазма. Она пошатнулась, и мастер да Винчи подпер ее собой, чтобы она не упала.

– Это платье! – взвизгнула Беатриче. – Подарок, я полагаю? – Она кинула на Чечилию обвиняющий взгляд. – Как милостиво. К сожалению, оно не может скрыть ваше положение.

Людовико взял жену за руку, притянул к себе и стал шептать ей что-то на ухо. Толпа подалась вперед, прислушиваясь.

– Ничего подобного! – громко ответила Беатриче на его слова, какими бы они ни были. – Она носит твоего ребенка!

В этот момент Чечилию накрыла волна боли, и она вскрикнула.

– Синьорина Чечилия! – Леонардо хотел подхватить ее, но сам споткнулся, когда она упала на пол.

– Пожалуйста. Пустите! Это моя сестра! – услышала Чечилия голос брата Фацио: тот пытался пробиться сквозь толпу зевак. – Чечилия!

Чечилия почувствовала, что поток жидкости хлынул из нее, горячая струя потекла по ногам. Кровь. Она почувствовала, что может умереть в любой момент.

– Помогите отнести ее в ее покои! – закричал Фацио. Двое стоящих рядом мужчин наклонились, чтобы помочь поднять Чечилию с пола. Когда ее поднимали с мрамора, Чечилия увидела широкую спину Людовико, который пытался загнать толпу восхищенных зрителей в большой зал. Беатриче д’Эсте все еще не отводила полных ненависти глаз от Чечилии, пока ее вели по коридору. «Ну вот и все, – подумала Чечилия. – Мой последний день на земле. Последнее, что я увижу, это спина Людовико, который уходит по коридору».

– Дорогу! – кричал ее брат расступающейся толпе. – Младенец на подходе!

56

Доминик облокотился спиной о стену и запихнул в рот ложку водянистого пайка. У него ныла каждая кость в теле; каждый раз, как он хоть на минутку присаживался, на него нападала невыносимая усталость. Чтобы побыстрее отправить работы в безопасное место, солдаты трудились сменами, круглосуточно. Доминик смотрел, как они длинной цепочкой шли по тоннелям, неся картины, скульптуры, ящики и чехлы.

Его внимание привлек звук приближающихся шаркающих шагов. Он поднял голову и увидел, как рядом с ним, с довольным лицом, усаживается Стефани, держа в руках собственную дымящуюся миску.

– Тебе хватило? – спросил он, предлагая миску Доминику.

– Да, да. Мне достаточно, спасибо. – Доминик постарался изобразить для викария улыбку.

Стефани радостно принялся за еду. Он проглотил несколько ложек, а потом сидел, тщательно пережевывая сухую, черствую галету и разглядывая произведения искусства, пока их несли мимо.

Доминик смотрел, как тащат прекрасные картины и скульптуры, они изображали так много эмоций. Радость. Страх. Ликование.

Безмятежность. Он с трудом выживал, но вел бой за мир, в котором все это имело значение. Он хотел, чтобы Чечилия и его новорожденный малыш выросли в мире искусства, дружбы и, самое главное, надежды. Вивер, Стаут, Хэнкок и Стефани не были на самом деле безумцами. Они просто все это понимали с самого начала.

Доминик положил на землю свою миску и потянулся к карману форменной куртки, куда он складывал свой маленький запас листочков бумаги. Взяв коротенький карандашик, он принялся зарисовывать круглые щеки викария Стефани, его растущую лысину. Буквально парой линий, будто для мультика.

– Ты меня нарисуй молодым и красивым, – сказал Стефани, не отрывая глаз от картин и продолжая запихивать в рот паек.

Доминик отогнал смехом ноющую боль в костях и продолжил рисовать.

– Я постараюсь, викарий.

57

Когда в дверях подвального склада появился Кай Мюльман, Эдит была занята ремонтом маленького повреждения с обратной стороны картины, нарисованной на холсте.

Она изумленно вдохнула, какое-то время даже сомневаясь, что это он. Заморгала в резком свете своей лампы, а потом выключила ее, чтобы лучше видеть вокруг.

Человек перед ней был похож на Кая Мюльмана: она узнала широкую челюсть, тонкие губы и зачесанные назад волосы. Но пока он шел в ее сторону, она заметила, что этот человек был совсем не похож на уверенного широкоплечего австрийца, которого она видела всего несколько месяцев назад. Он был исхудалым, осунувшимся, с темными впалыми глазами. Куртка его свисала с худых плеч, будто с вешалки.

Эдит почувствовала, как к горлу подступает паника. Неужели Мюльман узнал, что она помогает полякам? Неужели прознал об описях и манифестах, которые она передавала Якову и женщинам на кухне.

Эдит оттолкнула от рабочего стола свою табуретку и встала.

– Доктор Мюльман! Какой сюрприз.

– Эдит, – сказал Кай, пожимая ей руку. – Мы не виделись больше года. – Он окинул глазами стопки произведений искусства, разложенные в комнатах за ними. – Я рад, что мы с вами по-прежнему подельники. – Эдит смутилась от такого явного признания ее роли в расхищении имущества польского народа.

– Ну, – запнулась она. – В основном все это не стоит упоминания, – и кивнула на стопки работ, – но попадаются и вещи, достойные… сохранения…

– Я в курсе, – сказал он. – Я видел все ваши отчеты по Wahl I.

Конечно же видел. Мюльман, должно быть, в мельчайших подробностях знал все о переходе произведений искусства из рук в руки в высочайших кабинетах режима. Но по его сдвинутым бровям и новым морщинам на лице Эдит видела, что эта работа не прошла для него бесследно.

Он устало опустился в кресло возле рабочего стола Эдит и медленно провел пальцем по пыльному, потрепанному краю холста, который она чинила.

– Я ездил по всей Европе. Видел вещи, которые вас бы потрясли. – Эдит задумалась, имел ли он в виду произведения искусства или ужасы войны. Она достаточно насмотрелась и на то, и на другое. – Но расскажите мне о себе. Слышали ли вы что-нибудь о своем женихе?

Эдит сглотнула, прогоняя из горла комок.

– Он… погиб, – сказала она. – Возле российской границы.

– А. – Мюльман протянул руку и ласково сжал предплечье Эдит. – Мне очень жаль это слышать.

Оба снова замолчали. Мюльман встал и прошелся по складам, осторожно трогая каждую из полудюжины стоящих у стены картин в рамах.

После того, как Эдит убедилась, что не расплачется, она присоединилась к нему.

Он не спускал глаз с картин.

– Вы делаете хорошую работу, Эдит. Важную работу. За все, что вы сделали для Рейха, вас ждет щедрая награда.