Лаура Морелли – Сумрачная дама (страница 18)

– Конечно. Но мы начнем с подготовительных набросков. Это займет некоторое время.

Чечилия кивнула и расслабилась, наблюдая из кресла за работой мастера да Винчи. Она никогда не писала маслом и никогда раньше не видела живописцев, но, насколько она могла судить, мастер да Винчи на живописца похож не был. Он был безукоризненно одет и, встреть она его на улице, приняла бы за дворянина. У него даже не было никаких пятен краски на ногтях.

– Вы пишете каждый день? – спросила она.

– Нет, – быстро ответил он. – Я уже несколько месяцев ничего не писал. Я здесь не для этого.

Бернардо вклинился в разговор, опередив других.

– Его светлость пригласил мастера да Винчи как военного инженера.

– Инженера? – переспросила Чечилия.

– Мосты, – ответил художник. – Катапульты. Требушеты[31]. Осадные орудия. Машины, которые могут даже нанести удар с воздуха. Это то, чем я занимаюсь в последнее время. Изначально именно это меня сюда привело.

– Герцогству так многое угрожает? – спросила Чечилия, заерзав в кресле.

– Люди с положением иль Моро всегда в опасности, cara, – сказал Леонардо, и его взгляд смягчился. – Отвечая на вопрос, который вы изначально задали, да, я предлагаю свои услуги в качестве художника в мирное время. Но люди с положением Людовико иль Моро воюют чаще, чем живут мирной жизнью.

– А у мастера да Винчи, следовательно, есть работа, – улыбнулся Бернардо.

– Верно, синьор, – улыбнулся в ответ Леонардо и указал на Бернардо своим карандашом с серебряным кончиком.

Затем он начал осторожно водить им по листу, время от времени поднимая карие глаза, чтобы посмотреть, как Чечилия гладит мягкое ухо своей собаки.

– И я в полном распоряжении его светлости во всем, что касается разработки и внешнего оформления, например, для предстоящей свадьбы.

– Свадьбы? – переспросила Чечилия. – А кто женится?

На несколько долгих мгновений наступила тишина, и было слышно лишь, как голубь мягко воркует и скребется под карнизом окна. Боковым зрением Чечилия заметила, что Бернардо неловко заерзал на подоконнике, скрестил ноги и прикрыл рот рукой.

Лицо мастера да Винчи побледнело.

– Дочь герцога Феррара, – запинаясь, сказал он. – Беатриче д’Эсте, – это имя он произнес шепотом.

В комнате снова повисла тяжелая тишина. Чечилия почувствовала, как заколотилось ее сердце и кровь прилила к щекам, когда в ее голове начала складываться истинная картина происходящего.

– Чечилия, – нарушил молчание Бернардо. – Вы ведь не могли не знать? Его светлость помолвлен уже много лет, как были и вы сами.

– Я идиот! – воскликнул мастер да Винчи, бросаясь на колени рядом с Чечилией. – Мое бедное, невинное дитя. Я должен был быть осторожней! Простите мне эту грубость. Нет сомнений, что вы – свет очей его светлости. Это сразу видно. Иначе зачем бы он вздумал увековечивать вас портретом, написанным моей собственной рукой?

У Чечилии слова застряли в горле. Как она могла быть такой наивной? Конечно, такой человек, как Людовико Сфорца, не мог не быть помолвлен давным-давно. Почему она этого не понимала или не догадалась спросить? Что заставило ее думать, что у нее есть хоть малейший шанс стать хозяйкой этого замка? Леонардо да Винчи смотрел на нее огромными печальными карими глазами.

– Вы не идиот, – ответила она и положила свою руку на его, чтобы успокоить. – Это я идиотка. Я просто деревенская дурочка. Не представляю, почему я вообразила, что смогу стать герцогиней Милана.

– Cara mia[32] … – Бернардо подошел утешить ее. – Ты ведь не позволила нашему хозяину завладеть твоим сердцем так же, как твоей невинностью?

Чечилия замолчала, задумавшись. Бернардо умел внести ясность. Любит ли она Людовико? Вопрос остался без ответа и тяжело повис в воздухе. Она понимала лишь, что все сразу стало много сложнее. Ее любовник, покровитель, хозяин женится на другой. И это было решено задолго до того, как силуэт Чечилии впервые появился в дверном проеме замка Сфорца. Эта Беатриче д’Эсте, дочь герцога Феррара – прекрасная партия. Вне всякого сомнения. Конечно, она будет хозяйкой этого замка. Будет развлекать его гостей, собирать художников, поэтов, музыкантов. И, если звезды сойдутся, завоюет сердце Людовико.

Впервые с момента приезда в Милан Чечилия не была уверена ни в чем. А ее собственные чувства к Людовико были слишком запутанными из-за хранимой ею тайны. Она носила его дитя.

22

Дни Чечилии Галлерани в герцогском дворце Милана сочтены. Не может же она этого не понимать?

Эта девочка наивна. Да, умна. Да, красива. Но наивна. Она, похоже, удивилась, услышав о помолвке Людовико с Беатриче д’Эсте. Никто не подумал сказать об этом бедной девочке? Разве она не видит, что собственная ее горничная, Лукреция Кривелли, расставляет сети, чтобы занять ее место?

Я сделал много набросков головы с разных ракурсов. И постарался уловить сочетание ума и наивности, которое я вижу на лице Чечилии. Надо как-то передать живость, непосредственность, так заметную любому, кто ее встретит. Должно быть, это качество сыграло не последнюю роль в том, что она оказалась в постели иль Моро.

Но нет. Что-то не так. Рисую и комкаю листы. Уже несколько дней работаю над композицией, но все еще не придумал ее.

Откладываю рисунки и подхожу к окну спальни.

Корте Веккья – старая резиденция, но она обладает обаянием стареющей красавицы. С укрепленной крыши и из окон моих комнат я могу любоваться ничем не испорченным, великолепным видом на строящийся миланский собор, герцогский замок на окраине города, а в ясный день – даже на предгорья Альп.

Но сегодня видимость плохая. Крупные, мокрые хлопья снега летят с серого неба. Если бы мне удалось поймать снежинку на черный рукав плаща, я мог бы увидеть – на мгновенье – идеальную симметрию, уникальное строение, созданное нашим Творцом, запечатленное во льду. А потом, как только я начал бы постигать самый сложный и совершенный Божий замысел, он исчез бы, оставив только темное мокрое пятно на моем рукаве.

«Дни Чечилии сочтены», – думаю я, барабаня пальцами по холодному каменному подоконнику и пытаясь придумать новый способ запечатлеть красками на холсте ее живость. А придумать этот способ надо быстро, пока иль Моро не передумал. Такая женщина, как Чечилия Галлерани, должна понимать, что в герцогском дворце она мимолетная гостья. Единственный вопрос – когда ей придется уйти? И, что даже важнее, как? Что будет с этой девочкой?

Я смотрю, как тяжелые снежные хлопья падают на огороженную территорию строительной площадки собора под моим окном. Площадка завалена плитами из белого мрамора с розовыми прожилками, которые доставляют с альпийских озер на баржах по каналам, вырытым специально для этого. Мне кажется, это здание к моменту моего прибытия строилось уже лет сто. За те годы, что я провел в Милане, эти мраморные плиты даже с места не сдвинулись. Судя по всему, строительство будет завершено еще лет через сто.

Я вижу, что первые шпили, завершенные по бокам здания, остроконечные – это странный стиль, который, как мне сказали, распространен во Франции. Если они продолжат строительство по этому проекту, думаю, когда-нибудь здание примет очертание огромного ледяного замка. Я, как и многие, предложил иль Моро свой проект для восьмиугольного центрального купола. Но иль Моро это, кажется, не заинтересовало. Все, о чем он сейчас может думать, – это прекрасная Чечилия.

Чечилия.

Я отворачиваюсь от окна, от безукоризненных архитектурных пропорций и снежинок, и возвращаюсь к своим наброскам.

Мастер Верроккьо учил нас, что живопись – это подражание природе. Моя картина должна изображать девушку такой же, как в жизни. Это несомненно. Людовико иль Моро, возможно, не очень разбирается в живописи, но он точно ждет внешнего сходства. И несомненно, что Чечилия Галлерани – совершенство сама по себе.

Но совершенство и красота – не только в том, чтобы повторить природу. Они в пропорциях, в идеально выстроенной композиции, идеальном расположении тела и головы. Время разрушит гармонию женской красоты, это тоже несомненно. Но с помощью портрета Чечилии Галлерани я смогу поймать ее сегодняшнюю красоту и сохраню ее навеки. И зритель – сейчас или в будущем – получит от красоты изображенной не меньше радости, чем от красоты живой.

Его светлость влюблен как никогда раньше, вот что сказал мне поэт Бернардо. Нетрудно заметить одержимость иль Моро. В Чечилии есть что-то, что трудно выразить словами. Природная живость, ум, которым она может состязаться с любым придворным мужчиной. Еще несколько линий на листе – и губы Чечилии обретают форму. На мгновение мне кажется, что она сейчас заговорит или запоет.

23

Портрет мимолетной красоты, застывший идеал, переживший столетия. Эдит прижимала деревянную доску «Дамы с горностаем» к своей форменной юбке и смотрела, как вдали уменьшается дворец Чарторыйских. Она не могла допустить, чтобы с портретом что-то случилось. Она уже достаточно наделала.

Водитель легкого грузовика, мальчик, который выглядел слишком юным, чтобы воевать, пригласил Эдит сесть на переднее сиденье, но она отказалась. Когда видавшая виды машина с грохотом выехала с роскошной ухоженной территории дворца на главную дорогу, Эдит предпочла надежно прижимать картину к себе.

В нормальных условиях Эдит настояла бы, чтобы такую картину, как портрет руки Леонардо да Винчи, так же как и остальную дюжину выбранных ею лучших работ коллекции Чарторыйских, упаковали в деревянные ящики, специально сделанные для перевозки таких бесценных произведений искусства. Но тут это было невозможно.