Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 41)
– Сырость очень опасна, – сказал Андре. – Когда мы только приехали сюда, погода стояла жаркая и сухая, мы даже предположить не могли, какие неприятности вскоре начнутся. Весь этот месяц шли дожди, и с каждым ливнем влажность воздуха в церкви повышалась.
– Смотрите! – воскликнула вдруг Анна. – А это что такое?
Встревоженные кураторы подошли ближе – бархат под картиной выглядел странно. Люси пропустила вперед Жаклин, и та аккуратно подняла картину с подушки.
– Моль, – вздохнула она. – Уже успела испортить бархат.
Андре растерянно молчал. Кураторы принялись медленно разворачивать водонепроницаемую бумагу. Анна не видела портрет с тех пор, как его упаковали и увезли из Лувра. Она снова затаила дыхание в ожидании, когда снимут бумагу, – и наконец взглянула в загадочные глаза синьоры с таинственной улыбкой. Ее лицо было таким прекрасным, совершенным, выразительным, что, казалось, эта дама сидит перед ними, живая, из плоти и крови, как некогда, столетия назад, сидела перед Леонардо да Винчи.
Улыбка никому не давала покоя. Все обсуждали эту улыбку. Чему улыбалась Лиза? Почему ее улыбка едва различима? Анна много читала об этом портрете и знала разные версии. Историк искусства Джорджо Вазари, живший в эпоху Ренессанса, утверждал, что Леонардо да Винчи нанял шутов и музыкантов, чтобы равлекать Лизу, пока она ему позировала. Искусствоведы более поздних времен выдвигали самые нелепые теории – что у Лизы были гнилые зубы или какой-то недуг; что она скрывала некий секрет – беременность или нечто другое; что Леонардо запечатлел память об улыбке собственной матери, которая улыбалась ему в детстве.
Но сама Анна, при всем многообразии версий об этой таинственной улыбке, считала, что в выражении лица итальянской синьоры есть что-то печальное.
Сейчас, глядя на портрет, она прижала руку к груди, словно стараясь унять заколотившееся сердце. Люси рядом глубоко вздохнула.
– Кажется, она не пострадала, – сказал куратор отдела живописи, наклонившись поближе к портрету. – Но мы вовремя ее достали. Моль могла навредить слою краски.
– А что нам делать с молью? – спросила Анна.
– От нее не так уж трудно избавиться, – пожал плечами один из музейных работников. – Вытряхнем ее и дадим ящику проветриться. Заменим подушку, бумагу и плотно закроем крышку, чтобы никакие насекомые не попали внутрь. Мы боялись, что пенопластовые клинья могут повредить портрету. Заодно можно заменить их второй подушкой. – Он озабоченно взглянул на Андре. – Вот сырость – это проблема поважнее.
Андре сделал короткую затяжку, выдохнул табачный дым и покосился на жену:
– О том-то и речь.
– А нельзя просто перенести картины в другое помещение? – спросила Анна.
– «Мона Лиза» уже некоторое время хранится у нас в спальне, – сказал Андре. – Комната на последнем этаже, там больше солнечного света. Но Лок-Дьё пропиталось сыростью насквозь, до самой крыши. Здесь даже нет подпола – аббатство построено прямо на клочке земли среди болот. На прошлой неделе правительство прислало к нам архитектора посмотреть, что можно сделать. Он сказал, источников сырости слишком много, бороться бесполезно. Два дня назад, когда вы с Люси были в Шамборе, мы зафиксировали здесь влажность воздуха девяносто пять процентов. – Андре покачал головой. – Посмотрите, сколько у нас живописных полотен и панелей. Моль в ящике с «Джокондой» может оказаться самой малой из наших проблем.
– У нас только два пути, – сказал куратор отдела живописи. – Мы уже отправили телеграмму месье Жожару. Первый путь: нужно установить здесь, в аббатстве, систему отопления, чтобы прогреть и просушить воздух. Но это будет непросто, поскольку здание было спроектировано и построено задолго до того, как инженеры придумали центральное отопление.
– И второй: эвакуировать коллекцию в другое место, – докончил за коллегу Андре.
Анна тяжело опустилась на ближайший деревянный ящик. Ей очень не хотелось уезжать из безмятежного Лок-Дьё. Это место стало убежищем, тихой гаванью в штормовом мире. К тому же страшно было подумать о том, что придется опять все упаковывать, проводить очередную инвентаризацию, составлять и переделывать списки, а потом снова куда-то везти тысячи предметов искусства, за которые они отвечают.
– Все-таки лучше установить систему отопления, – вздохнула она.
– Хотелось бы, – покивал Андре. – Но это будет стоить баснословных денег, а большинство инженерных контор и строительных фирм, способных справиться с такой задачей, находятся в оккупированной зоне. То есть у нас слишком много препятствий.
– А немцы наступают, и рано или поздно они будут здесь. – Голос Люси прозвучал решительно. – У нас только один путь. Надо увезти отсюда «Джоконду». И все остальное.
БЕЛЛИНА
Рисунок пока состоял всего из нескольких штрихов, но Беллина уже понимала, почему Леонардо да Винчи считают великим мастером. Этими несколькими штрихами ему удалось передать форму руки Лизы – очертания пальцев, дуги ногтей, плоть и кровь. Беллина, сидя у окна, укладывала стежок за стежком на холстяной ткани – нитка цвета фуксии следовала за снующей вверх-вниз вышивальной иглой, а сама рукодельница то и дело поглядывала на серебряный карандаш в руке художника, порхающий над листом бумаги – вроде бы аккуратно, но как-то вольготно, без усилий.
– Возможно, вы слышали новость, синьора? – сказал мастер Леонардо, не отрывая взгляда от своего наброска. – Пьеро де Медичи погиб.
– Мадонна! – вырвалось у Лизы; она словно хотела встать, но удержалась и застыла в прежней позе.
Карандаш в руке мастера замер.
– Да, утонул в реке Гарильяно вместе со своей артиллерией. Я слышал, они бежали от испанцев.
Беллина усердно ловила каждое слово художника, делая при этом вид, что ничего не слышит.
– А что с его женой и детьми? – спросила Лиза.
Мастер Леонардо пожал плечами:
– Они целы и невредимы, насколько мне известно. Говорят, уже добрались до Рима, где живет ее мать.
Серебряный карандаш снова заскользил по бумаге. Леонардо да Винчи уже множество раз приходил в дом Лизы и Франческо с толстыми стопками чистых листов и пеналами, полными карандашей, угля и мела. Однако за краски он так до сих пор и не взялся, к портрету не приступил, хотя прошло несколько месяцев.
Наблюдая за Лизой из дальнего угла помещения, Беллина должна была признать, что мастеру Леонардо мало-помалу удается развеять тоску ее госпожи. Ни сама Беллина, ни Франческо, ни, уж конечно, свекровь до сих пор не смогли уговорить ее сменить траурное платье на другой наряд или достать из многочисленных шкатулок и надеть какое-нибудь драгоценное украшение. Но когда мастер Леонардо, не переставая рисовать, втягивал Лизу в беседу, Беллина впервые за долгие месяцы видела, как щеки хозяйки обретают намек на здоровый румянец. Маэстро определенно знал, как сделать так, чтобы позирующий ему человек расслабился, – для этого художнику хватало пары добрых слов и улыбки, даже если беседа затрагивала невеселые темы.
– Вдова Пьеро де Медичи – римлянка, – продолжал он, – а их дети еще слишком малы для того, чтобы устроить во Флоренции государственный переворот.
– Конечно, – кивнула Лиза. – А братья Пьеро никогда не умышляли против Содерини.
– Да, – согласился Леонардо. – Маловероятно, что Медичи пойдут на него войной прямо сейчас. Пожалуй, даже невозможно. А вот хорошо это или плохо – зависит от вашего отношения к нынешним обстоятельствам.
Далее последовала долгая пауза. Ловко управляясь с иглой, Беллина наблюдала за выражением лица художника. Неужто он пытается выяснить политические предпочтения Лизы и Франческо, потихоньку выудить ответ, на чьей они стороне?
Но Лиза так ничего и не ответила. Беллина тем временем лихорадочно размышляла. Если у Медичи нет ни единого шанса вернуться к власти, хорошо ли это для Лизы и ее семьи? Закончатся ли в городе попытки преследования старой знати? И если Медичи не будет во Флоренции, чем это обернется для Франческо, который их поддерживает?
После долгого гнетущего молчания Лиза сменила тему:
– Маэстро, вы слышали, что статую скоро выставят на всеобщее обозрение? Я про «Давида» Микеланджело Буонарроти, который заканчивает работу во дворе соборных мастерских.
Краем глаза Беллина заметила, как вздрогнул Леонардо да Винчи. Его рука на несколько мгновений замерла над листом бумаги.
– Слышал… что-то такое. – Он откашлялся.
– Говорят, это будет гигант, – продолжала Лиза. – К началу карнавала обещают разобрать стену барака, чтобы все могли на него посмотреть.
Беллина увидела, что мастер Леонардо пытается изобразить улыбку, но получилась гримаса. Он молчал.
– А вам не любопытно взглянуть на статую, маэстро? – не сдержалась Беллина. Она влезла в чужой разговор и на мгновение испугалась, что позволила себе лишнее. Но Лиза на это никак не отреагировала, а художник повернулся к ней.
– Я уже взглянул на мраморную глыбу, что стояла во дворе мастерских, – сказал он. – Это будет всего лишь очередной Давид, восстающий против Голиафа. Могу вас заверить, что шумиха вокруг скульптуры… пустое.
– Маддалена Строцци говорит, ее муж видел одну статую мастера Буонарроти в Риме – Мадонну с младенцем Иисусом на коленях, – сказала Лиза. – Говорит, это чудо чу2дное.
– Ну, в Риме каких только чудес не бывает, – пожал плечами Леонардо да Винчи. – И слухи о них всегда преувеличены. Замечу лишь, что здесь у нас, во Флоренции, мало кто слышал об этом юнце. Да и в любом случае его… гигант… – Художник замолчал, пренебрежительно махнув рукой.