Лаура Липман – Ворон и Голландка (страница 24)

– Лазейка в законе об алкоголе, – объяснила ее защитница. – После двух «Гектор» становится частным клубом, только для членов. Если Сэм тебя не знает, не продаст.

– Так я теперь член клуба?

– Да, именно поэтому ты и не получила сдачи. Пиво стоит два доллара за бутылку, и ты теперь можешь получить безалкогольные напитки – колу, имбирный эль или тоник – за доллар. Еще есть еда, хотя народ здесь мало ест. Только чипсы, шкварки – и тамале[121], если у жены Сэма появляется настроение.

Новообретенная подруга была блондинкой лет двадцати пяти в вышитой белой блузе и свободно качающихся серебряных серьгах. Костюм явно был мексиканским, но эта крепкая розовощекая особа походила в нем на фройляйн с этикетки «Девушки из Санкт-Паули»[122], устроившую себе отрывной вечерок.

– Что ж, спасибо, – сказала Тесс, непривычная к такой доброте от незнакомцев. – Благодаря тебе я почуствовала себя в своей тарелке. Меня зовут Тесс Монаган.

– Кристина Йоханссен, – ответила девушка, протягивая руку, – «Гектор» в первый раз давит. Но ты в надежных руках. Откуда ты узнала о «Las Almas Perdidas»?

Тесс не сразу вспомнила, что это новое название группы Ворона.

– На самом деле я давно с ними знакома. Эд раньше играл в группе в Балтиморе. Она называлась «По и белое отребье».

– Ты знаешь Эда Рэнсома? – У Крис аж перехватило дыхание. – Правда?

– Мы работали вместе в книжном магазине моей тети.

– Обалдеть! Энрике… – Крис схватила Тесс своей теплой и потной, как у маленькой девочки, рукой и потащила к ближайшему столику, за которым со скучающим видом сидел высокий мужчина.

Он был темноволосым, контрастируя со своей знакомой, и одет был под стать посетителю сельской дискотеки – белая рубашка, пиджачок, цивильные брючки.

– Энрике, она знает Эда Рэнсома.

– Постарайся не сойти с ума, милая, – его произношение удивило Тесс: первый человек с настоящим техасским акцентом, что она встретила. Хотя акцент и не соотносился со смуглой кожей и профилем ацтекского воина. – Это ж не Вилли Нельсон и не Мерл Хаггард[123]. И даже не Фредди Фендер[124].

– О, Энрике, – если гласные у Кристины звучали на среднезападный манер, то «р» в имени своего возлюбленного она произносила с вибрацией. – Вечно ты со своим кантри. Мне так повезло встретить мексиканца, а у него душа Линдона Джонсона.

– Я больше похож на Кеннеди, дорогая, – сказал он, вытягивая длинные ноги. Обувью он уже не напоминал старшеклассника: носил черные блестящие ковбойские сапоги, а не мокасины с кисточками. – Симпатичный, харизматичный, с большим политическим будущим, женщины от меня без ума.

Кристина хмыкнула:

– Тебе больше подходит представлять интересы Кеннеди, чем быть Кеннеди.

– Надеюсь, что кто-нибудь из их семейства нарушит закон в округе Беар, – спокойно ответил он. – Дело наверняка будет не таким интересным, как некоторые убийства в столице, за которые я брался, но это скомпенсируется чеком.

Кристина повернулась к Тесс:

– Мой парень, Энрике Трэхо. Я бы сказала, что он не всегда такой надоедливый, но это не так, он просто cabron. То есть сукин сын.

– Рик Трэхо, – сказал он, протягивая руку Тесс. – И раз уж мы начали урок испанского, позволь представить Кристину, mi novia, мою невесту. Звучит гораздо красивее, чем «подруга» или «девушка», но она до сих пор отвергает предложение сделать ее честной женщиной.

– Энрике, – Кристина ударила его по руке не притворно, по-девичьи, а хорошим, крепким ударом. – Не посвящай незнакомцев в нашу личную жизнь.

– Прошу прощения, кто ее привел? Мисс… мисс… Как вас зовут?

– Тесс Монаган.

– Мисс Монаган, вы можете объяснить, почему женщина в здравом уме не хочет выходить за меня замуж? Я адвокат.

– Есть одна причина… – ответила Тесс.

– О нет, не стоит. Шутки про адвокатов дискредитируют только тех, кто их рассказывает. Как я сказал, я адвокат и имею успешную практику и лучшую победную серию среди адвокатов этого округа. И я симпатичный. Не хвастаюсь, просто констатирую, как меня учила мать.

– Она так и говорит, – вставила Кристина. – Чуть ли не каждый раз приходит в восторг, когда он заезжает. «О, Рикки, que guapo[125]!» Меня она называет la flaquita – худышка. А я совсем не худая, по мнению большинства людей. Она думает, ее сын может найти кого-нибудь получше, чем гринга[126] из Висконсина.

– А я не хочу лучше, – сказал Рик, притягивая Кристину к себе поближе. – Меня устраиваешь ты, милая. Так что? Если скажешь «да» прямо сейчас, то мы пригласим этих долбаных конхунто играть на свадьбе, а ты пройдешь к алтарю в одном из платьев из Оахаки, которые тебе так нравятся. Я одену гуаяберу[127], а ты сможешь захламить наш дом всякой дребеденью из своей галереи. Если скажешь «да» прямо сейчас.

– Тсс! – Кристина закрыла ему рот рукой, хотя сама смеялась. Тесс никогда не видела настолько несовместимую пару. И настолько счастливую. – Сейчас начнут.

Группа появилась из здания, стоявшего в дальнем конце просторного двора. Они были не в костюмах из восьмидесятых, в которых играли в «Морге», и вся тамошняя унылость исчезла вместе с этими костюмами. Музыканты выглядели вдохновленно и бодро, а публика впитывала их энергию. Эмми оказалась права: аккордеон в умелых руках клавишника открыл старые песни заново, а новые только украсил. Тесс, наблюдая, как парочки поднимались, чтобы потанцевать, и слушая звуки их шагов по цементному полу, ощущала странный прилив гордости. «По и белое отребье» никогда не были настолько хороши. Ворон нашел свою музу в Техасе. Или в Эмми.

Именно на нее были устремлены все взоры. Она целиком отдавалась музыке, ее насыщенный голос словно был огромным, мощным приспособлением, работающим сам по себе. Теперь Тесс стало понятно, почему голос иногда называют инструментом. Он был отдельной сущностью, которая по какой-то причине оказалась внутри Эмми. По мере выступления голос звучал все громче и сочнее, а Эмми становилась все более хрупкой. Голос напоминал инкуба, который забирал у нее силы, а она с наслаждением ему отдавалась.

После короткого тридцатиминутного сета группа ушла со сцены. Ворон исчез в глубинах клуба, а Эмми смешалась с толпой. Она порхала от столика к столику, обхаживая угрюмых байкеров. Чем угрюмее, тем лучше.

Тесс заметила луноликого охранника из «Морга», который не отрывал щенячьих глаз от певицы. Было видно, что он влюблен по уши: смуглая кожа горела от желания, а взгляд был так же сконцентрирован, как у Эсски, когда та смотрела на печенье. Тесс привлекла его внимание, и в сострадании к человеку, потерянному в безнадежном чувстве, поманила его рукой. Поколебавшись, он все же двинулся к ней, по возможности не выпуская Эмми из виду.

– Тесс Монаган, – напомнила она ему. – Мы виделись вчера вечером.

– Стив, – сказал он, остановившись на расстоянии, будто от него дурно пахло, а затем кивнул в сторону Рика Трэхо: – Не знал, что ты с ним.

– Мы только что познакомились. Они не позволили бармену обдурить меня.

– Да, мистер Трэхо – настоящий знаток юридических тонкостей. Но в серьезных делах он не столь хорош. Ладно, мне нужно возвращаться к работе. Наслаждайся выступлением.

И он, проложив себе плечом обратный путь сквозь толпу, вернулся на свой пост рядом со сценой.

– О чем это он?

– Коп, – ответил Рик. – Стив Виллануэве.

– В смысле, полицейский-охранник? Я познакомилась с ним в другом клубе вчера.

– Да нет, городской патрульный. Многие из них подрабатывают охранниками. Мистер Виллануэве – хороший полицейский, но он слишком молод и принимает все на свой счет. Парень, которого он остановил за превышение скорости, оказался замешан в преступлении на сексуальной почве. Я же не виноват, что судья отказался от обвинений, узнав, что жертва увидела подозреваемого по телевизору до того, как полиция провела опознание.

– Он изнасиловал женщину, – сказала Кристина тихим и сжатым голосом.

– Его подозревали в изнасиловании женщины. Дорогая, я сделал это pro bono[128]. Разве это не хороший поступок?

– Через два месяца после этого его арестовали за новое нападение.

– Сейчас опять начнут играть, – заметил Рик примирительным тоном. Счастливая пара вдруг показалась уже не такой счастливой. – Давай просто послушаем музыку, хорошо?

Если первый сет был бодрым и веселым, специально для танцев, то теперь «Las Almas Perdidas» задали более спокойный и задумчивый тон. Под такую музыку хорошо засыпать, отдавшись всевозможным мысленным образам. Теперь песни были медленные, чарующе-грустные. Они могли и навеять желание подцепить кого-нибудь, и стать подходящим саундтреком для возвращения домой в одиночку.

Сыграв пять песен, Ворон обратился со сцены к залу. Его лицо раскраснелось от напряжения, в голосе слышалась гордость. «Неудивительно, что в “Морге” ни у него, ни у Эмми этого не чувствовалось», – думала Тесс. Тогда они просто берегли силы для настоящей музыки.

– Закончить мы хотели бы кое-чем менее привычным, так что, пожалуйста, будьте снисходительны, – сказал он. – Это – попурри Сондхайм con salsa[129].

«Да ему он даже не нравится», – с легкой обидой вспомнила Тесс. Сондхайм был ее страстью, и Ворон часто подтрунивал над ней по этому поводу. Он считал его заумным, говорил, что слишком серьезные тексты только создают барьер между композитором и слушателем. Из вещей, которые Ворон вынес бы из их общего дома в случае пожара, диски Сондхайма были бы последними.