Лаура Липман – О чем молчат мертвые (страница 24)

– Я не вру. – Хизер сказала это скучающим голосом, как бы намекая, что ложь была бы только напрасной тратой сил. – Когда они ее сюда приведут?

– Зависит от того, как скоро ее найдут и что ей скажут. – Бустаманте повернулась к Кэй. – Хизер может остаться в больнице, пока, скажем, не найдется ее мать? Уверена, она с радостью приютит ее.

– Это невозможно, Глория. Она должна уехать сегодня. Администрация выразилась по этому поводу очень четко.

– Ты только играешь полиции на руку. Если она окажется на улице, без плана действий и без какой-либо помощи, они отправят ее в тюрьму…

Хизер застонала нечеловеческим голосом.

– Как насчет Дома милосердия? – спросила адвокат. – Она могла бы поехать к ним.

– Это приют для женщин, которых избивают мужья, – возразила соцработница. – И мы обе с тобой прекрасно знаем, что у них там и без того народу хватает.

– После всего, что мне пришлось пережить, – сказала Хизер, – неужели я ничего не заслуживаю?

– Прошло ведь уже тридцать лет, верно? – Кэй вдруг почувствовала непреодолимое желание узнать, что именно случилось с этой женщиной. – Я не думаю, что…

– Ладно, ладно, ладно, ладно, ладно. – Несмотря на то что в ее словах прозвучал намек на согласие, пациентка яростно покачала головой, встряхнув яркими белокурыми волосами. – Я все расскажу. Я все тебе расскажу, и ты наконец поймешь, почему мне нельзя в тюрьму.

– Только не в присутствии Кэй! – скомандовала Глория, но Хизер завелась, и ее было уже не остановить.

«Она даже не понимает, что я все еще здесь, – подумала Салливан. – Или понимает, но ей все равно». Доверие или безразличие, уверенность в ее честности или лишнее напоминание о том, что Кэй для нее никто?

– Это был полицейский, – говорила больная. – Он подошел ко мне и сказал, что что-то случилось с моей сестрой и что я должна пойти с ним. Я пошла. Вот так он нас двоих и украл. Сначала ее, потом меня. Он запер нас в кузове своего фургона и увез.

– Мужчина в костюме полицейского, – поправила ее Глория.

– Нет, именно полицейский, прямо отсюда, из Балтимора. У него был значок и все такое. На нем тогда, кстати, даже не было формы, но они ведь ее не всегда носят. Майкл Дуглас и Карл Молден из сериала «Улицы Сан-Франциско» не носили форму. Так вот, тот полицейский сказал пойти с ним, что все будет хорошо, и я поверила ему. Эта была моя самая большая ошибка. Я доверилась ему, и это разрушило всю мою жизнь.

На этом последнем слове – «жизнь» – эмоции, которые женщина долго сдерживала, прорвались наружу, и она разрыдалась, причем с такой силой, что адвокат в растерянности отодвинулась от нее, не зная, что делать. Кэй обошла Глорию и осторожно обняла Хизер, пытаясь не задеть временную шину на ее левом предплечье.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Мы найдем тебе место пожить. У меня есть знакомые, они сейчас в отпуске. В крайнем случае ты сможешь пожить пару дней у них.

– Только не в полицию, – выдавила из себя Хизер сквозь слезы. – Только не в тюрьму!

– Ну конечно, – сказала Салливан и вопросительно посмотрела на Бустаманте. Согласна ли она с ее решением? Но Глория улыбалась торжествующей, самодовольной улыбкой.

– Вот теперь, – адвокат провела языком по нижней губе, – теперь нам есть от чего оттолкнуться.

Глава 15

Еще одна ночь. Все говорили ей, что она должна была уехать сегодня, но она вырвала у них еще одну ночь, что только доказывало ее теорию: все лгут, причем постоянно. Еще одна ночь. Много лет назад она слышала ужасную попсовую песню с таким названием. По сюжету отвергнутый любовник умолял свою возлюбленную подарить ему еще одну ночь. Вообще, если подумать, то подобные мотивы в поп-музыке не редкость. «Поцелуй меня утром. Я не могу заставить тебя полюбить». Хизер никогда этого не понимала. В юности, когда она еще пыталась устроить свою личную жизнь – и, как ни удивительно, снова и снова терпела неудачу, – парни бросали ее спустя всего несколько месяцев, будто чувствовали исходящий от нее запах гнили и смерти, будто видели отпечатанный у нее на теле срок годности и понимали, насколько испорченной она была. В любом случае, когда молодой человек ее бросал, меньше всего на свете ей хотелось провести с ним еще одну ночь. Иногда она швыряла все, что попадалось под руку, иногда плакала, иногда облегченно смеялась, но никогда не умоляла провести вместе еще одну ночь или поцеловать ее утром. Как ни крути, это был бы всего лишь секс из жалости. Должна же оставаться у человека хоть капля гордости.

Хизер спустилась с кровати. Все болит, и тело уже поняло, что на левую руку рассчитывать нельзя и правой придется пока служить за двоих. Удивительно, как быстро организм подстраивался под перемены – гораздо быстрее, чем разум. Женщина подошла к окну, отодвинула занавеску и выглянула на улицу: парковка, а вдали – смазанный городской пейзаж, нескончаемый поток машин, движущихся по девяносто пятому шоссе. «К окну подойди, сладкий ночной воздух вдохни» – крутилась у нее в голове строчка из стихотворения. Результат трудов монахинь, считавших, что заучивание поэзии – это лучший способ развить ум. Шоссе было совсем рядом, не больше мили от больницы. Хизер могла бы добраться до него, остановить первую попавшуюся машину и доехать на ней до дома. Нет, это будет уже второй ее побег. Придется держаться до конца. Но как?

Ее беспокоила вовсе не ложь. Врать она умела. Под угрозу ее ставили кусочки истины. Хороший лжец должен использовать как можно меньше правды, потому что она подводит куда чаще, чем ложь. Еще в те годы, когда ей приходилось часто менять имена, она научилась придумывать себе абсолютно свежий образ, никак не связанный с прошлым. Но риск попасть в тюрьму, так же как и возможный арест прошлой ночью, выбили ее из колеи. Ей ведь нужно было что-то им сказать. К счастью, ее накрыла волна вдохновения, и она придумала того полицейского, да еще и Карла Молдена приплела. Ведь лишние и незначительные детали заставляют даже самых скептически настроенных людей поверить тебе. Но Карл Молден однозначно не был им нужен. Теперь они стали бы требовать от нее имя «похитителя», и ей пришлось бы что-то сказать, выдать кого-то.

– Прости, – прошептала она в ночное небо.

Женщина не знала, кто беспокоит ее больше, живые или мертвые, не знала, кто из них представляет для нее бо́льшую опасность. Что ж, по крайней мере, эта ложь поможет ей выжить. А мертвецу уже все равно, что о нем наговорят.

Часть IV

(1976)

Праджапатайе Сваха Праджапатайе Идам На Мама

«Мантры Агнихотра произносятся строго на санскрите. Их нельзя переводить ни на один другой язык…

Мантры Агнихотра читаются ровным, ритмичным тоном. Вибрация вашего голоса должна заполнить собой каждый уголок дома. Говорить нужно не слишком громко и не слишком тихо, а также нельзя произносить мантры торопливо. Мантры читают четким голосом… С их помощью можно достичь очищения внешнего и внутреннего пространства».

Глава 16

Солнце быстро садилось. Дэйв взял из холодильника гхи[21] и отправился в свой кабинет, оставив Мириам наедине с Четом. Они так и не проронили ни слова – только изредка отпивали из кружек горячий травяной чай. Все устали и охрипли после бесконечных интервью, хотя говорил в основном Дэйв. Мириам ему полностью доверяла, а детектив вообще разговаривал редко. Иногда даже молчание Честера Уиллоуби действовало на Дэйва ободряюще. Человек действия не тратит времени на болтовню. Хотя иногда Дэйву казалось, что в этом омуте не так уж и много чертей. Но Чет был им теперь как друг, как матерый бродячий пес, которого они приютили, несмотря на то, что долгие годы наотрез отказывались заводить собаку.

В кабинете Дэйв сел на коврик, скрестив ноги. Что ему больше всего нравилось в Агнихотре, так это отсутствие ритуальных предметов, за исключением разве что медного котелка для подношения. Ни тебе бубнов, ни специальных молитвенных ковриков. Он сидел на обычном дхурри[22], который купил на индийском рынке много лет назад, сразу после окончания колледжа, во время своего путешествия. Его мать тогда еще жила в Балтиморе, и все свои сокровища он пересылал на ее адрес, несмотря на постоянные жалобы и подозрения. «Что в этих коробках? – возмутилась она, едва ее сын вернулся в Балтимор. – Наркотики? Учти, если ко мне вдруг придет полиция, выгораживать я тебя не стану».

Дэйв засыпал в котелок немного коровьего навоза, вылил пару капель гхи, досыпал остатки навоза и взял в руку несколько рисовых зерен, также смазанных гхи. Затем мужчина выжидательно уставился на часы, ожидая точного времени, когда начнется закат. Наконец он поджег содержимое котелка.

– Агнае Сваха, – сказал он и бросил в огонь первую порцию риса. – Агнае Идам На Мама.

Агнихотра многим казалась очередным сувениром, который он привез из своей новой поездки. Но Дэйв впервые услышал об этом учении на вечеринке в северо-западном Балтиморе, когда уже был женат на Мириам и работал аналитиком в департаменте финансов. Оказалось, что с культом пяти огней были знакомы почти все гости, собравшиеся в том старом викторианском доме. Живя в Пайксвилле, Дэйв даже не догадывался, что существуют такие дома и тем более такие люди, хотя Герберт и Эстель Тёрнер жили всего в двух милях от старого дома его матери. Они были одновременно гостеприимными и замкнутыми людьми, и Дэйв подумал, что их могильная сдержанность – это результат поклонения культу пяти огней. Только через некоторое время он узнал об их проблемах с дочерью и о слабом здоровье Эстель. И хотя Мириам относилась к ним скептически и утверждала, что они устроили весь тот вечер, только чтобы найти себе новых жертв, Тёрнеры заговорили об Агнихотре лишь после того, как Дэйв спросил, почему в их доме стоит такой приторный дымный запах. Сам он подумал и даже в душе понадеялся, что это пахнет травкой, которую они с Мириам так давно хотели попробовать. Но этот аромат остался от утреннего и вечернего ритуала Агнихотры, и он буквально пропитал все стены дома. Пока Эстель рассказывала о запахе и связи с культом пяти огней, Дэйв думал, что это единственный способ стать похожими на семью Тёрнер – добрых, сдержанных людей, живущих в красивом и в то же время неброском доме.