Ласло Леринц – Подземная пирамида (страница 25)

Я наблюдал, они копали. Когда глубина ямы стала в рост человека, один сполз и глубоко воткнул копье. И копье согнулось о спрятанный камень.

Тогда мы громко возликовали, и я тоже, Рантиди, полководец. Старик, хотя он уже был почти в царстве Иштар, рассказал, что пирамида открывается по волшебному слову и несметные сокровища явятся нам.

Когда мы потребовали от него этот сигнал, или волшебное слово, он сказал, что не знает его. По моему приказу мы стали колоть его мягкие места, но и тогда он не сказал ничего. Тогда Кочара подскочил к нему и убил его.

Страшным гневом воспылал я, я, Рантиди. Я дал приказ, чтобы бросили Кочару в яму и закопали. Тогда возник спор. Двоих убил я своей рукой, прочие стали за меня. Так одержал я победу над подземной каменной горой, я, полководец Рантиди!».

Хальворссон закончил чтение и в комнате на какое-то время воцарилась тишина. Нужно было собраться с мыслями.

– Что скажете на это? – спросил он погодя.

– Омерзительно.

– Еще бы, конечно. Но, черт возьми, чего вы ожидали от ассирийского наемника?

– Тем не менее.

– Конечно, согласен. А говорит ли это вам что-нибудь с точки зрения египтологии?

– Ровным счетом ничего. Но, во всяком случае, это сообщение основывается на реальных фактах. Ашшурбанапал действительно вторгся в Египет, и ассирийские войска действительно сжигали города.

– А подземная пирамида?

– Видите ли, мистер Хальворссон. Как бы это сказать? Для меня это второе сообщение не представляет интереса или почти не представляет. Дело в том, что я не нахожу здесь ничего, что указывало бы на какую-либо функцию подземной пирамиды. Точнее говоря, здесь отсутствует мотив обелиска. Осталась лишь усыпальница. А это неинтересно!

– Только для вас! Только для вас!

– Возможно.

– Меня же интересует процесс! Вы видели когда-нибудь более красивый процесс?

– Процесс? Что вы имеете в виду?

– Вот послушайте. Сначала была реальность, если можно так выразиться. Кто-то описал первоначальную функцию пирамиды. То есть, ее двойную функцию: обсерватория и сокровищница. Это и вы признали, не так ли?

– Да, признал.

– Итак, однажды была задана реальность или почти реальность. Потом проходит семьсот лет, и от реальности остается только сказка. Согласно ассирийскому источнику, осталась только функция сокровищницы, сочетающаяся с определенными волшебными элементами. Нужно произнести волшебное слово, и пирамида откроет свою тайну. Отсюда уже всего один миг до «Сезам, отворись!».

Я пожал плечами.

– Вы, вероятно, правы, мистер Хальворссон, но учтите, что эту историю ассирийская литература тоже могла просеять через свое собственное сито.

– В самом деле?

– По-моему, да. Абсолютно неправдоподобно, чтобы этот отъявленный негодяй по имени Рантиди сам написал это сочинение, на что вы, впрочем, уже намекнули. Очевидно, он рассказал кому-то о своих приключениях, и тот придал им литературную форму. А что он сам потом добавил, это только Иштар ведомо!

– Это сейчас и не главное, – отмахнулась рыжая борода. – Факты наверняка соответствуют действительности. Но все же я полагаю, что и для вас сочинение Рантиди должно что-то означать.

– И что бы это было?

– Оно подтверждает, что хеттская глиняная табличка – не подделка.

– Действительно, – сдался я со вздохом, – оно, бесспорно, подкрепляет предположение, что подземная пирамида существовала.

Хальворссон с улыбкой полез в карман и извлек еще бумагу.

– Посмотрите на это. Клянусь, что вы о таком и не слыхали.

– Что за…?

– Спустя еще несколько столетий на землях Египта появился новый завоеватель, Александр Македонский.

– Александр Великий.

– Вот именно. И в его свите был человек, который тщательно записывал все, что он пережил в чужом мире. По какой-то причуде он вел записи на папирусе, но по-гречески. И по словам моих знакомых – на таком безукоризненном греческом языке, что это, вне всякого сомнения, был его родной язык.

– Где нашли папирус?

– В Британском Музее.

– Как он туда попал?

– Это теперь невозможно установить. Точнее говоря, его подарил или продал музею некий полковник Карвер, служивший в Индии. Но как он попал к нему – загадка. Да этот папирус и не считают особой ценностью. И знаете, почему?

– Начинаю догадываться.

– Потому что он изобилует сказочными элементами, а следовательно, – по мнению экспертов– недостоверен.

Мой собеседник оперся локтями о стол и принялся читать:

«Я прилег на берегу моря и стал смотреть в воду, катившую ко мне свои волны. На слугу моего, видимо, тоже подействовали чары безбрежного моря, потому что я услышал позади себя сдавленные рыдания. Я почувствовал, что и у меня на глаза навертываются слезы и еще немного – и мы, рыдая, кинемся в объятья друг друга: господин и слуга.

Я знал, что мы оба думаем об одном и том же. Об Афинах, откуда занесло нас сюда по милости Юноши (так называет летописец Александра Великого. Примечание переводчика Рональда Буксмана).

Здесь, на чужом морском берегу, я проклинал свое аристократическое воспитание, благодаря которому достиг такого совершенства в литературном стиле, что по всем Афинам обо мне ходили небылицы. Я могу и здесь заниматься своей наукой. Но лучше бы я остался простым башмачником в какой-нибудь мастерской: тогда, по крайней мере, я дышал бы сладким воздухом родины вместо этого чужого, насыщенного песком воздуха.

Но, увы, видно, богами мне предначертана горькая судьба изгнанника. Даже и в том случае, когда я завоеватель, или, по крайней мере, таковым меня считают местные жители, те, кого войска Юноши поставили на колени. Если б они только знали, что я еще более жалок, чем самый последний египетский раб. Что пользы нам, что он побежден, если он у себя дома, и что пользы мне быть среди победителей, если вынужден я на чужой земле прожить лучшие дни своей молодости.

В глазах слуги моего стояли слезы, когда я показывал ему, откуда мы пришли сюда. Долго смотрели мы вдаль, на Афины, вернее, в том направлении, где осталась родная колыбель. Но только поднявшаяся над морем дымка мерцала перед нашим утомленным и скорбным взором.

Когда мы вернулись с берега моря. Юноша велел мне прийти к нему. Он был пьян, как обычно, и отдавал всем противоречившие друг другу приказы. Мне он сначала сказал, чтобы я записал обычаи здешних жителей, потом, неожиданно изменив свое намерение, поручил другому эту задачу, а мне приказал заняться пирамидами, местами захоронения фараонов.

Когда, наконец, он милостиво отпустил меня, то крикнул мне вслед, чтобы я не забыл и о неизвестных видах животных. Словно между животными Египта и фараонами есть какая-то связь. Возразить я, конечно, ничего не мог, ведь не раз уже случалось, что, будучи во хмелю от самосских вин, он метал копье в того, кто, по его мнению, проявлял неразумную строптивость.

А этого, разумеется, я хотел бы избежать.

Заниматься описанием животных не по душе мне, но что было делать. Я не стыжусь признаться, что боюсь их, ведь даже собак на афинских улицах я обходил дальней дорогой. Если видел какую-нибудь бродячую скотину, то переходил скорее на противоположную сторону. Так спокойнее.

Вместе со своим слугой и сопровождающими из египетской знати я пришел на берег реки, чтобы сделать записи о резвящихся и плещущихся в воде животных. Но когда увидел их, мне стало дурно, и я подумал, что лучше утоплюсь, чем буду заниматься такой бессмысленной и омерзительной для меня работой.

На наше общее счастье был там один военный, некто Ромост, кстати, кажется, сириец, который благодаря хорошим способностям к языкам настолько изучил греческий, что превзошел в нем не одного грека. Этот военный заметил мое удрученное состояние и то ли из сочувствия, то ли под действием предложенных ему десяти золотых согласился выполнить мою обязанность.

Написанный им текст я позднее выправил, хотя следует честно сказать, что мне не так много пришлось менять в нем. Я бы не удивился, если бы в скором времени он выбился в грамотеи при Юноше.

Я, во всяком случае, походатайствую за него, если как-нибудь застану Юношу трезвым.

Покинув берег реки, я с половиной своей свиты отправился к пирамидам; там мы расположились лагерем, и я, как было приказано, стал записывать пирамиды, в то время как воины делали замеры их по периметру, а мой слуга вычислял высоту.

Не буду докучать вам результатами измерений, я сделал их в виде приложения в канцелярию Юноши. Вместо этого я познакомлю вас с более интересными древними событиями, о каких даже до этого нигде не читал, а ведь по приказу Юноши и моего приемного отца я еще дома основательно изучал историю Египта.

Итак, слушайте внимательно!

Давным-давно, в эпоху золотого века, жил фараон, имя которого было Аменхотеп. Прошу вас не удивляться этим варварским именам, какими бы смешными они вам ни казались. Я был свидетелем того, как местные жители потешались над нашими именами. И хотя непривычное многократно смешнее, я предостерегаю от того, чтобы недооценивать другие народы. Взгляните только на пирамиды! Как можно смеяться над теми, кто сумел построить такое. И Юноша тоже… Даже пьяный он никогда не позволяет себе посмеяться над чужеземцами. Он хочет познать их обычаи и научиться у них всему, чему можно. Если ^ А только он не пил так много!

Вернемся к Аменхотепу. Рассказывают, что этот фараон стремился к величию, и ему было не по нраву, что он только считается господином своей страны, а истинная власть – в руках жрецов бога Солнца, Амона-Ра. К тому времени на земле Египта сильно возросло число храмов бога Солнца, и в каждом из них жило много жрецов, которые лишь тем и занимались, что прославляли Амона-Ра и сына его, фараона.