Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 24)

– Потому что построек никаких не видать, – сказал Джек.

Механики стали собираться по домам. Один за одним тяжелые токарные и сверлильные станки выключались и затихали в облаке пахучего машинного масла. Джек выразительно покосился на часы взглядом, говорившим, что скоро ему придется звонить домой и объяснять, почему он, хозяин мастерской, опаздывает к обеду.

Я уже пошел к выходу, но обернулся и спросил:

– Не знаете, во время войны он не ездил во Францию?

Джек покачал головой.

– Норвежцы тогда много чего делали, о чем никто не знал. «Ask no questions and you will be told no lies»[13], – говаривали они.

Скаллоуэй был все так же тих. К моему отъезду пятничное расслабленное настроение разогнало всех по домам. Единственным признаком жизни служила светящаяся вывеска почты.

Чем дальше на север, тем меньше машин. Вскоре «самое северное» стало важнейшим, а затем и единственным эпитетом придорожных заведений. Добравшись до «Самых северных в Великобритании рыбы с картошкой» в Брее, я выключил «Brownsville Girl» и зашел внутрь.

За едой я думал о родном хуторе, опустевшем впервые за сто пятьдесят лет. Сидевший на крылечке Грюббе понял, что я собираюсь уезжать, и не дал себя погладить.

В дальнем конце сарая для инструментов стояла телега, на которой в Хирифьелль приехали мои прародители, чтобы начать возделывать землю. Когда я уезжал, здания съеживались, стараясь втиснуться в зеркало заднего вида. Изображение тряслось, когда я ехал по скотной решетке, а потом опустил шлагбаум и свернул на областную дорогу. Пересекая горы, я как будто уезжал от себя прежнего, но теперь, за поглощением чужой пищи, мое прежнее «я» словно бы вернулось, и я задумался, пытаясь вспомнить, не забыл ли я опустить шлагбаум возле скотного мостика.

Вдоволь наевшись жареной картошки и ощущая во рту ее вкус (похоже, сорт «Астерикс»), я заменил кассету, вставив группу «Клэш», и поехал дальше. Как раз успел на ходящий в Йелл паром «Бигга», оттуда промчался мимо самого северного паба Великобритании.

Анст встретил меня редким дождиком, но желтый комбинезон не дал мне промокнуть. Я стоял на носу парома «Гейра» и ощущал толчки стального корпуса, приближающего меня к цели. Дождливый, пустынный клочок земли в океане, отполированный солеными ветрами, так же, как и Йелл, абсолютно безлесный.

Я оглянулся и осмотрел автомобильную палубу. На Анст плыли только внедорожники. Семейные автомобили остались на Йелле. Рядом с «Коммодором» стояли «Бедфорд», облезлый «Лендровер» и «Тойота Хайлакс», на багажной сетке которой были сложены ловушки на краба.

В Хайлаксе сидели двое бородатых мужчин и поглядывали в мою сторону. Вот водитель наклонился ближе к соседу, чтобы лучше его слышать. У меня возникло ощущение, что разговор касался меня.

Еще пара минут – и мы на месте. Мне бы вернуться к машине, но я засмотрелся на одинокого старикана с тросточкой, ожидавшего паром на причале в Ансте.

Мы съехали на берег. Старикан уселся на пассажирское сиденье «Лендровера».

Здесь абсолютно все было самым северным в Великобритании. Самая северная школа. Самая северная гостиница. Самая северная автобусная остановка.

Я подъехал к самому северному в Великобритании магазину, в котором все еще светились лампы дневного света. Набрал немного еды и баночного пива. Развлекаясь чтением непривычных этикеток, увидел, что тут торгуют и крепкими напитками. Семейство из трех человек уже заканчивало закупаться на выходные, и я поторопился успеть в кассу до них.

На кассе стоял веснушчатый парень в сером рабочем халате. Когда он уже пробил с половину моих покупок, я задал ему вопрос об Эйнаре Хирифьелле, ровно теми же словами, что и на почте.

Продавец отреагировал странно. Замер, занеся руку, чтобы пробить цену, покосился на меня и спросил:

– А он не в Норвике разве?

Теперь странно отреагировал я. Уронил бумажник на пол, замялся.

– А Норвик, – брякнул я, – это где?

– Прямо по дороге, – сказал продавец, показав на север.

Семейство позади меня начало разгружать тележку. Малыш клянчил конфеты.

– Вы знаете Эйнара? – спросил я, собирая сдачу. – Он здесь закупается?

Похоже, продавец меня не понял. Я начал было снова, но замолчал и пошел в машину изучать карту. Не нашел места с названием Норвик. Может, я не разобрал произношения этого человека?

Подождав, пока не уйдет та семья, я вернулся с картой в руке. Но продавца за кассой уже не было. Он ушел в служебное помещение позади молочного прилавка. Дверь туда осталась открытой. Он стоял спиной ко мне и говорил по телефону.

Подождав немного, я покинул магазин. Огляделся. Омытый дождем остров был безмолвен: усыплен поздним временем и, возможно, скепсисом.

Кое-что из разговора я уловил. То, из-за чего мой план показался мне шапкозакидательским и эгоистичным.

Может быть, я неправильно расслышал. Жужжание вентилятора над молочным прилавком заглушало разговор. Но продавец сказал: «The Norwegian». А потом что? Ждет – waiting или разыскивается – wanted?

Или он сказал то, что я и подумал сначала, но тут же отбросил как маловероятное: что, мол, он наконец приехал?

Прозвучало это как предупреждение, из тех, что заставляют черепаху спрятаться в панцирь. Может быть, Эйнар и не хотел никого видеть. Завоевав для себя фуганком и рейсмасом место под солнцем в Париже, он, возможно, превратился в угрюмого старикашку. Из тех, кто не откроет двери, если постучать. До сих пор я пер напролом, в уверенности, что историю его жизни тоже можно узнать в справочном. Но с тех пор как мне исполнилось десять лет, много воды утекло. Его жизнь могла круто измениться.

Нет, сказал я себе. У человека, который валит березу лучковой пилой, сколачивает из нее гроб и отсылает его своему брату, жизнь меняется потихоньку, если вообще меняется.

Я ездил и ездил, и все не мог найти этот Норвик. Но внезапно мне показалось, что я узнаю́ место, виденное на дедушкином снимке. Я свернул по узкой дороге в глубь острова, вглядываясь в открывающиеся пейзажи. Что толкнуло пожилого фермера, не интересующегося фотографией, остановиться и сфотографировать определенный участок ничем не примечательного берега?

Дорога вела к южной оконечности острова. Я вышел, надел свой анорак и попытался сориентироваться на местности. Закапал мелкий дождик, потом прекратился, а я все продолжал выискивать вид, уже зафиксированный на фотографии.

Из-за горки затявкала собака. Потом лай послышался ближе. Мимо меня с высунутым языком и безумными глазами пронесся и пропал вдали мокрый пойнтер с серыми пятнами на шерсти. За ним по склону торопилась, задыхаясь, худющая женщина. Она бежала прямо ко мне и сначала расстегнула куртку, а потом снова ее застегнула. Суетилась сильнее, чем псина.

– Она туда побежала, – сказал я по-английски, указав направление.

Женщина истово почесала воспаленную, покрытую коростой кожу на левой руке.

– Здесь поблизости норвежец не живет? – поинтересовался я.

– Never heard of one[14].

Хозяйка сбегала за собакой, вернулась и покачала головой. Отдышалась, достала пачку «Салема» и, затянувшись, отломила тлеющий кончик, после чего положила сигарету назад в пачку и опять почесала руку.

– Не знаете, где это? – спросил я, протягивая ей фотографию.

Она кивнула. Пробормотала: «Хаф-Груни» и показала на остров, который было едва видно на краешке фото.

Тут вернулась собака – она вильнула хвостом, задев мою ногу, и от нее во все стороны полетели брызги. Хозяйка надела на пса ошейник.

– Ты не суеверный? – спросила она, оттащив от меня пойнтера.

– Да в общем-то нет, – сказал я.

– Раньше люди думали, что с Хаф-Груни по ночам переплывает пролив на лодке дьявол. Перевозит гроб – кто-то видел, как тот торчит из лодки.

Я посмотрел на женщину. Потом на фотографию.

– Гробы, – сказал я. – Там жил кто-то, кто сколачивал гробы?

Местная жительница не ответила. Она извлекла из пачки недокуренную сигарету и собиралась закурить, но тут пойнтер снова бросился прочь.

– А где это, Норвик? – крикнул я ей вслед.

Она повернула голову и сказала:

– Там, где гробы.

Карта к этому времени успела сильно помяться. Я был уже недалеко от острова, который хозяйка собаки назвала Хаф-Груни, – он лежал на полпути между Анстом и соседним островом Фетлар. Порывы ветра трепали бумагу. Я повесил «Лейку» через плечо и пошел к берегу.

Подойдя к кромке воды, я почувствовал, что земное притяжение толкает меня вперед, так что пришлось выправиться, как стрелке между полюсами компаса. Местность теперь приняла внятные очертания. Горный склон справа обрел нужную высоту, бухта слева – ожидаемый мной изгиб, и я очутился внутри фотографии.

Здесь он стоял. Дедушка.

Инстинктивно я опустил глаза, будто ожидал увидеть его следы. Да вот же они, я их узнал по тому виду, который позволило запечатлеть фокусное расстояние на его фотоаппарате «Роллей».

Но это только еще больше все запутывало.

Ведь вокруг не было ни единого жилья. Только дорога, море и убогий сарай для лодок из серого гранита.

Из багажника я достал дедушкин бинокль. Немецкая оптика развеяла все сомнения.

Хаф-Груни необитаем. Даже остатков каменной кладки не видать.

Теперь оставался только Норвик. Было уже поздновато, чтобы стучаться к людям, представляться и спрашивать об Эйнаре. Я продолжал ездить по острову, хотя бы ради того, чтобы получить представление о его размерах и найти место, где я смог бы заночевать в машине.