Ларс Миттинг – Сестрины колокола (страница 63)

К вечеру она взяла себя в руки. Собрала волю в кулак, как собирали в кулак свою волю и принимались за ежедневный труд поколения женщин после обвалов и наводнений, после чахотки и кровавого поноса, после заморозков, уничтожавших урожай, и после пожаров.

Письмо прислал человек по фамилии Микельсен. Конверт открывали и снова заклеили. Листок был исписан с обеих сторон, а в конце стояла подпись Микельсена. Писавший представился и рассказал, как встретился с Герхардом и как они несколько недель работали вместе. Все это соответствовало содержанию последнего письма, полученного Астрид от самого Герхарда. Но Герхард не писал ей, что сильно болен. Микельсен же сообщил, что Шёнауэра положили в городскую больницу с тяжелым двусторонним воспалением легких.

«В тот день мы прекратили работу и поехали с Герхардом в больницу, но по пути он потребовал зайти в банк. Мы говорили, что ему надо скорей к врачу, но он все же добрался до стойки, хотя кашлял так сильно, что сначала ему не хотели выдавать деньги. Он снял восемнадцать марок и шестьдесят три пфеннига, а я их обменял, как следует из двух приложенных квитанций, на норвежские кроны. Насколько я понимаю, это сумма, причитающаяся ему от академии».

Астрид смотрела на ассигнации. Вот так выглядит действительность. Деньги умершего человека. Через два дня после визита в банк он скончался и был похоронен на кладбище Альтер-Анненфридхоф в присутствии Микельсена, рабочих артели и профессора Ульбрихта.

Она вложила письмо и квитанции между страниц «Майеровского словаря-компаньона», но снова и снова перечитывала короткую записку, написанную тем же Микельсеном.

«Дорогая Астрид, я пишу это письмо на Лейпцигском почтамте. Вчера вечером мне пришли в голову кое-какие мысли. Герхард рассказал, что ты в положении. Что в твоей семье бывали близнецы. Что ты беспокоишься, не повторится ли с тобой история, случившаяся в роду. Лейпциг расположен недалеко от Дрездена, и я многих тут знаю. Недавно я посетил немецкого врача-акушера, помолвленного с норвежкой. Он постоянно бывает в Кристиании по приглашению Национального госпиталя и весной снова собирается туда. Его имя Макс Зенгер. Многие годы он занимался совершенствованием одного способа родовспоможения при осложненной беременности. Он называется кесаревым сечением. К сожалению, пока этот метод сопряжен с большим риском. Я взял на себя смелость описать ему твою ситуацию, и он не возражает против того, чтобы принять у тебя роды. Осведомись о нем в Родильной клинике в Кристиании.

Твой друг, Микельсен».

Овца легше не родит

– Он умер, говорят, – сказала Фрамстадская Бабка.

Астрид кивнула и вошла. Не мешкая, сняла шаль. Старуха положила руку ей на живот, пощупала; переместила руку на другое место и ощупала таким манером всю округлость.

Астрид спросила:

– Их ведь двое, да? Детей.

Фрамстадская Бабка покачала головой:

– Кто ж знает. Вполне может быть просто крупный малец. Пока роды не начнутся, не узнаем.

– А никаких нет знаков?

Фрамстадская Бабка крякнула:

– Кроме поперечины, никаких. И ты же знаешь, что она тебе сказала.

– А ты веришь поперечине?

– Что она показывала, то сбывалось. Много раз.

– Больше половины?

– Гораздо больше.

– Она сказала, что их двое, – сказала Астрид. – Два мальчика. И мне было видение.

Фрамстадская Бабка нахмурилась, что было почти не заметно на ее изрытом морщинами лице, подвинулась на стуле ближе к краешку и предложила Астрид, если та хочет, рассказать, что ей привиделось.

– Они вроде как… воедино шли. Будто один другого нес.

– В гору или с горы?

– С горы.

– Поклажу какую несли или еще что?

– Не. Один другого вроде как прижал к себе и тащил.

Покачав головой, старуха сказала, что не знает, что и думать.

– Может, он тебе со своим духом-двойником показался. Или ты увидела уже бывшее, или только предстоящее. А годков-то им сколько было, тем двоим?

– Да вроде как мне сейчас. Или чуть постарше.

Фрамстадская Бабка прокашлялась, сняла две чашки с крючков под навесной полкой и подошла к закопченному очагу в углу комнаты, над которым на тонкой цепочке был подвешен закопченный чайник. Приподняв чайник, она наполнила чашку кофе и протянула ее Астрид, потом налила и себе. Кофе был терпкий, но горячий.

– Важно прислушиваться к знакам, – сказала Фрамстадская Бабка. – Но и полностью полагаться на знаки тоже нельзя. В колоколах ить твое семейное серебро, так, может, ты заглянула на какую потустороннюю дорожку своего рода, увидела след рядом со своим собственным. Я так думаю: ты своих детишек увидела, но это не значит, что они срослись.

– Я… я тут разузнала, – сказала Астрид, – про одну операцию. Если роды идут не так, как надо, детишек вынимают через разрез на животе.

Астрид надеялась, что старуха скажет: «А с чего бы им пойти не так?»

Но та промолчала, и Астрид содрогнулась.

– Это ты про кесарево, что ли? – спросила Фрамстадская Бабка. – Даже и не думай.

– Но есть ведь доктора…

– Астрид, Астрид! Чё они в своей Кристиании могут, чего мы не могём? Дитя должно выйти тем же путем, каким вошел отец. А если не захочет выходить, так тут дело такое… Я б и не хотела тебе этого показывать, да придется, я так смекаю.

Фрамстадская Бабка вышла на середину комнаты и ногой оттолкнула лоскутный коврик. Под ним оказалась крышка люка в подпол. Бабка присела на корточки, откинула крышку и достала серую сумку. Вытащила из нее странную какую-то кочергу. Не подошла с ней к Астрид, а показала издали. Инструмент этот был из сероватого металла, весь потемневший, в пятнах. Рукоять длинная и тонкая, а загнутый конец раздвоен и сформован, как большие кухонные ложки.

– Пока я тут у вас на селе акушеркой, меньше баб-то преставляется. Знаешь, должно. И знаешь тоже, что если что не так, ну там дитятко поперек лежит или у матери кровь пойдет, то я прошу всех выйти. Люди думают, что это я не хочу, чтобы мне мешали. Но нет, это я потому, что мне надо эту штуковину достать, а о ней никто прознать не должен.

– А что это такое?

– Акушерские щипцы.

– Зачем щипцы?

– Мне с ними проще ребеночка вытащить. Эти шведские, их в Омутсфорсе выковали. Тута у нас в Гудбрандсдале восемь повитух, у кого есть такие. А вот эти мои спасли жизнь сорока роженицам – о как! – а то и боле.

– А чё ты их прячешь?

– А то, что закон мне запрещает такие иметь, тем более пользоваться ими. У нас в стране только докторам разрешено ими пользоваться, и я тебе верно скажу: доктора эти ой как не любят их брать, да почти никто из них и не умеет.

Фрамстадская Бабка убрала щипцы назад. Смотреть на них было страшно, и Астрид боялась даже подумать о том, как ими пользуются, и уж тем более о том, каково это, если ими пользуют тебя.

– Все одно мертворожденные бывают, – еле слышно сказала Астрид.

– Дa, – кивнула Фрамстадская Бабка. – Не все от нас зависит.

– А тогда ты тоже щипцами их достаешь?

– Астрид, если дитя застрянет, я его достану. Не волнуйся. Достану.

Больше Фрамстадская Бабка ничего не захотела об этом рассказывать. О чем Астрид не узнала, так это о том, что на самом дне сумки повитухи лежали другие инструменты, инструменты, которые закон разрешал ей использовать, но о которых никому на селе лучше было не знать. Эти бабка доставала, когда щипцами ребенка не выходило извлечь. Тогда главное – спасти мать. Иногда ребенок становился поперек, иногда шейка у него обматывалась пуповиной. А бывало, застревал на полпути или уже был мертв, а мать лежала без сознания. В таких случаях приходилось бабке шарить по самому дну своей акушерской сумки, доставать такие инструменты, на которые ей и смотреть-то было страшно, хотя большинство из них она сварганила сама. Самым удобным был большой крюк, накрепко прикрученный к концу ивовой ветки с ободранной корой, которую повитуха время от времени вымачивала в воде, чтобы сохранялась гибкость. Другой инструмент походил на акушерские щипцы, но вместо ложек он заканчивался скругленными ножевыми лезвиями. Чаще всего, однако, она прибегала к помощи крепкого плетеного шнура, который шел на изготовление рыболовных сетей. Захватив ребенка шнуром, бабка тянула шнур туда-сюда, расчленяя тельце. Она всегда делала это одна, и всегда обе ее руки были заняты, иногда она успевала почувствовать, что ребеночек жив, прежде чем жизнь покидала его, и всякий раз после такого ей мерещились ночами звуки падения влажного и тяжелого на пол или в ведро. Собираясь с духом перед таким делом, она всегда клала ладонь на живот матери и нарекала ребенка, не важно, жив он или нет. Она давала им устаревшие имена, Болетта или Якуп, запеленывала останки и прятала в акушерскую сумку, а людям говорила всегда одно и то же: что ребеночек умер задолго до рождения, смотреть там не на что. Правда же заключалась в том, что она забирала их к себе домой и хоронила на цветочной поляне недалеко от своего домишки; под цветами покоилось тридцать деток, которых она достала таким образом.

А вот матери, они выживали. В ее руках в живых оставались почти все. Она извлекала младенцев, выскребала остатки детского места, не повредив матку, и на следующий год бабы снова беременели. Продолжали рожать каждые полтора года, пока возраст не становился в конце концов препятствием для зачатия плода.

Тем вечером Астрид ничего этого не узнала. Фрамстадская Бабка закрыла крышку люка, отошла к окошку и выглянула во двор.