Ларри Нивен – Одиннадцатые звездные войны (страница 55)

— Да, сэр, мы знаем это. Никаких военных историй, ничего о корабельном оружии или двигателе.

— Отлично. За исключением этого, вы находитесь в отпуске. Вы путешествуете первым классом, со слугой и местным гидом. Наслаждайтесь этим. Не говорите ничего, за что Царь мог бы повесить вас, и не беспокойтесь о расходах. Будьте хозяевами положения и надейтесь, что вас не отправят назад следующей шлюпкой.

— Слушаюсь, сэр,— Вейсс вдруг усмехнулся.— Вы знаете, именно поэтому я и попал в Военный Флот. Странные миры — вот что обещают нам вербовщики.

— "Далекие закрытые города..." Мне тоже.

Позже Уайтбрид стоял у панорамного окна. Город сверкал миллионами огней. Большинство крошечных машинок исчезло, но по улицам двигались огромные грузовики. Пешеходы умерили свое рвение. Уайтбрид заметил кого-то высокого и веретенообразного, который бежал среди Белых, как будто они стояли на месте. Увернувшись от огромного Носильщика, он исчез вдали.

Реннер проснулся до рассвета. Пока он принимал замечательную ванну, моти выбрали и предложили ему одежду. Реннер решил принять их выбор. Он был снисходителен к ним — они могли быть последними невоенными слугами, которых он когда-либо имел. Его оружие было осторожно выложено вместе с его одеждой и, ненадолго задумавшись, Реннер пристегнул его под гражданскую куртку, сшитую из какой-то изумительно сияющей ткани. Ему не требовалось оружие, но устав был уставом...

Все остальные завтракали, разглядывая рассвет через большое панорамное окно. Он выглядел похоже на закат — тоже во всех оттенках красного. День на Мошка-1 был на несколько часов длиннее земного, соответственно ночь была дольше, и люди могли дольше спать утром и все равно вставать до рассвета.

На завтрак подали большие, очень похожие на яйца, вареные предметы. Внутри они выглядели так, словно яичные белок и желток смешали, но все это имело вишневый цвет. Реннер сказал, что эти вишневые штуки не стоят того, чтобы их есть, и не притронулся к ним.

— Музей всего в нескольких кварталах отсюда,— Моти доктора Хорвата быстро потерла свои правые руки.— Предлагаю идти пешком. Думаю, вам не понадобится теплая одежда.

У всех моти была эта проблема какую пару рук использовать для имитации человеческих жестов? Реннер подумал, что Моти Джексона должна свихнуться. Джексон был левшой.

Они пошли пешком. Холодный ветер набрасывался на них из-за каждого угла. Солнце было большим и тусклым: в это ранее время дня можно было смотреть прямо на него. Крошечные машинки сновали в шести футах под ними. Запах воздуха Мошки-1 постепенно просачивался сквозь фильтры шлемов, так же как тихое гудение машин и быстрое бормотание моти.

Группа людей двигались среди толп моти всех цветов — и на них не обращали внимания. Потом из-за угла вывернула группа чужаков с белым мехом и задержалась, изучая их. Они щебетали своими музыкальными голосами и с любопытством разглядывали людей.

Казалось, Бари чувствует себя очень неудобно — он изо всех сил старался оставаться внутри группы. Он не хочет, чтобы его разглядывали со всех сторон, подумал Реннер. Тут парусный мастер заметил, что его самого разглядывает беременная Белая, с выпуклостью выше главного сустава ее спины. Реннер улыбнулся ей, присел на корточки и повернулся к ней спиной. Его Финч (клик) что-то пропела в низких тонах, и Белая подошла ближе, а затем дюжина белых моти вытянула дюжину белых рук к его позвоночнику.

— Хорошо!— сказал Реннер.— Немного ниже. Да, можно чесать именно здесь.— Когда Белые ушли, Реннер поднялся на свои длинные ноги, пригодившиеся в этой прогулке. Его Моти рысью бежала рядом.

— Надеюсь, что не научусь вашей непочтительности,— сказала она.

— А почему нет?— серьезно спросил Реннер.

— Когда вы уйдете, нас здесь будет ждать другая работа. Нет, тревожиться нечему. Если вы можете довольствоваться Военным Флотом, то и мне не очень трудно делать отдающих приказы счастливыми.

Она говорит почти грустно, подумал Реннер. Впрочем, он не был уверен. Если у моти и были выражения лица, Реннер не различал их.

Музей находился довольно далеко от них. Как и другие здания, он был прямоугольной формы, но со стеклянным фасадом или чем-то вроде этого.

— У нас много мест, подходящих под ваше слово "музей",— сказала Моти Хорвата,— в этом и других городах. Этот ближайший и специализируется он на живописи и скульптуре.

Мимо них прошел Носильщик ростом в три метра, неся своей метровый груз на голове. Это была ОНА, отметил Реннер, увидев длинную выпуклость беременности в верхней части ее живота. Глаза ее были кроткими глазами животного, без признаков разума. Она прошла мимо не останавливаясь.

— Похоже, ношение детей не замедляет моти,— заметил Реннер.

Коричнево-белые плечи и головы повернулись к нему. Моти Реннера сказала:

— Ну, разумеется, нет. А почему должно быть так?

Сэлли Фаулер взяла на себя труд объяснений. Осторожно подбирая слова, она попыталась объяснить, как мало используют беременных женщин у людей.

— Это единственная причина, по которой мы стремимся к обществу ориентированному на мужчин. И...— Она еще продолжала говорить о проблеме деторождения, когда они достигли Музей.

По высоте дверь доходила Реннеру до переносицы, правда потолки были выше — он касался их волосами, Доктору Хорвату приходилось наклонять голову.

А освещение было слишком желтым. И картины были повешены слишком низко.

Условия для осмотра были далеко не идеальными, а кроме того, цветов на самих картинах не было. Доктору Хорвату и его Моти с живостью принялись обсуждать его сенсационное заявление, что для человеческого глаза голубой плюс желтый равняется зеленому. Глаз Моти был устроен подобно глазу человека или осьминога, по той же схеме: глазное яблоко, приспосабливающийся хрусталик и нервные рецепторы. Однако, рецепторы были разными.

И все-таки картины потрясали. В главном холле, который имел потолок на высоте три метра и был заполнен крупными полотнами, экскурсия остановилась перед уличной сценой. Коричнево-белый садился в машину, по-видимому, беседуя с кишевшими вокруг Коричневыми и Коричнево-белыми, тогда как за его спиной небо пылало красным. Эмоции выражались все той же плоской улыбкой, но Реннер почувствовал насилие и пошел ближе. Многие в толпе держали приборы, всегда в левых руках, и некоторые были сломаны. Кроме того, сам город был в огне.

— Это называется "Вернитесь к вашим задачам". Вы скоро заметите, что тема Безумного Эдди повторяется довольно часто,— сказала Моти Сэлли и двинулась дальше, прежде чем кто-нибудь успел попросить более подробных объяснений.

Следующая картина в ряду изображала квази-Моти, высокого и худого, с маленькой головой и длинными ногами. Он бежал из леса на зрителя, и его дыхание тянулось за ним белым дымком.

— "Несущий послание",— назвала картину Моти Хорвата.

Соседняя картина была еще одной сценой на свежем воздухе: два десятка Коричневых и Белых ели, сидя вокруг пылающего костра. Вокруг них светились красные звериные глаза. Весь пейзаж был темно-красным, а вверху на фоне Угольного Мешка горел Глаз Мурчисона.

— Глядя на это, вы не можете сказать, что они думают и чувствуют, верно?— сказала Моти Хорвата.— Этого мы и боялись. Бессловесное общение. Эти знаки и жесты у нас различны.

— Я полагаю,— сказал Бари,— что все эти картины можно продать, но не особенно хорошо.— Они всего лишь любопытны... хотя вполне ценны сами по себе, из-за огромного потенциального рынка и ограниченных источников. Но они ничего не сообщают, ничего не передают. Кто нарисовал их?

— Эта довольно старая. Как видите, она была нарисована прямо на стене здания, и...

— Но каким Моти? Коричнево-белым?

Все моти невежливо рассмеялись, а Моти Бари сказала:

— Вы никогда не увидите произведения искусства, созданное не Коричнево-белым. Общение — это наша специальность, а искусство — это общение.

— Значит, Белым нечего сказать?

— Конечно. У них есть Посредники, говорящие за них. Мы переводим, мы общаемся. Многие из этих картин являются доказательством, наглядно выражающим это.

Вейсс, ничего не говоря, шел за всеми следом. Заметив это, Реннер понизил голос и спросил:

— Какие-то замечания?

Вейсс почесал челюсть.

— Сэр, я не был в музее со школы... но неужели здесь нет картин, сделанных достаточно хорошо?

Во всем холле нашлось только два портрета. Оба изображения Коричнево-белых, и оба были нарисованы от пояса и выше. Чувства этих моти должен был выражать язык тела, а не лица. Портреты были странно освещены, а руки их были странно искривлены. Реннер решил, что они отражают зло.

— Зло? Нет!— сказала Моти Реннера.— Этот, например, заставил построить зонд Безумного Эдди. А этот был создателем универсального языка и жил очень давно.

— Им еще пользуются?

— Вообще-то, да. Но, разумеется, он разбит на куски. Скажем, Синклер, Поттер и Бари говорят не на том же языке, на котором говорите вы. Иногда звуки похожи, но бессловесные сигналы весьма различны.

Реннер подошел к Вейссу, когда они были у входа в зал скульптур.

— Вы были правы. В Империи есть картины, которые можно назвать хорошими. Здесь — нет. Вы заметили различие? Ни одного пейзажа без Моти, что-то делающего на нем. Почти нет портретов, а эти два слишком тенденциозны. Практически ВСЕ они тенденциозны.— Он повернулся и обратился к своей Моти.— Верно? Эти картины сделаны до того, как ваша цивилизация изобрела камеру. Они не могут быть правильными представителями.