Ларри Бейнхарт – Хвост виляет собакой (страница 35)
Глава двадцать четвертая
Стив Уэстон – голос на линии, когда я беру трубку. Он говорит, что прочитал обо мне в газете. Я не знал, что так много людей читают Шери. Думаю, это можно сравнить с ковырянием в носу. Ты делаешь это в присутствии других людей, только если они уже знают, что ты это делаешь. Я слышу музыкальный автомат и шум бара на фоне. Сегодня будний день, так что это меня удивляет.
Первое, что вы заметите в Стиве, если увидите его или услышите, – это то, что он черный. Но это не значит, что вы ожидаете услышать его звонок из бара в середине дня. Стив вернулся из Вьетнама с таким настроем: «Я рад, что все закончилось. Я вышел оттуда живым и невредимым и собираюсь прожить остаток своей жизни спокойно и мирно». Многие люди вернулись не такими. Многие вернулись с мыслью, что мир – это унитаз, и я собираюсь в него насрать. Или хватай все, что можешь, как только можешь, потому что кто-то идет. Или я пошел и сражался за вас, и теперь вы должны мне жизнь героя, и если я этого не получу, то буду дуться.
Мне повезло. Я всегда знал, что мир – это жесткое и грязное место. Что никто не заботится о героях. Это всегда так: «Но что ты сделал для меня в последнее время?» Это то, что дал мне мой папа. Он не дал мне иллюзий, которые можно утратить.
Когда Стив вернулся, он нашел себе, как он выразился, хорошую женщину. Женщину, посещающую церковь. Которая хотела регулярно рожать детей, иметь большую семью, чистый дом и еду на столе. Он нашел себе постоянную работу. Сначала это была автомойка или что-то в этом роде, для чего многие люди сочли бы себя слишком хорошими. Затем было несколько других мест, но он всегда стремился попасть на завод «Дженерал Моторс» в Ван-Найс. Это заняло у него пару лет. Но в конце концов он попал туда. Там есть профсоюз и самые высокие цены на неквалифицированный труд: 17 долларов в час или больше. Это означает базовую зарплату в 35 000 долларов в год, праздники, отпуск, больничные, плюс медицинская страховка, пенсия и все такое. Любой, кто хочет, может довести эту сумму до сорока пяти, а то и семидесяти тысяч, работая сверхурочно.
– Я увидел статью и спросил себя, нет ли у Джо Броза двойника? Но я сказал себе, что знаю, о ком идет речь в газете, потому что у того, кого я знаю, больше яиц, чем мозгов. И поэтому она его так любит, да, Джо?
Четверо детей, толстая жена, четыре машины, все «Шевроле». Какого черта он делает в баре в среду, да еще и днем? Голос прозвучал одновременно и весело, и скорбно.
– Как дела, Стив?
– Я в порядке. Все в порядке. Я увидел статью, и мне пришлось позвонить. Я позвонил тебе в офис, а там сказали, что ты уехал. Ушел навсегда. Они дали мне какой-то номер, и трубку взяла очень милая женщина. Я спросил себя, это я с Магдаленой Лазло разговариваю? И я спросил ее, вы ли это. А она – да. Я сказал ей, что я твой давний друг из Вьетнама. И она говорит, что уверена, что ты будешь рад получить от меня весточку, потому что Вьетнам был главным событием в твоей жизни, и дает мне этот номер. Где ты?
– В моем новом офисе. Что случилось, Стив?
– Ничего, черт возьми, не случилось. Я нормально. Все нормально. Всегда, блин, готов. Морпехи навсегда. Просто увидел эту чудесную новость и позвонил.
– Как жена?
– У нее все хорошо, все хорошо. Не так хороша, как твоя хороша, но все хорошо.
– А дети? Как дела у детей?
– Дети в порядке. Они иногда доставляют хлопоты, но для этого они и нужны. Занимаю свои мысли их проблемами и отвлекаюсь от своих собственных. В общем, проблем не больше, чем у других детей.
– Где ты?
– Я в хорошем месте. Называется «Сладкая вода Рэя». Я тут живу недалеко.
– Болдуин-Хиллз? Ты там еще долго будешь?
– Да, думаю, да. Наверно, да.
– Почему бы мне не пропустить с тобой пару стаканчиков?
– Приезжай, но лучше бы тебе сойти за черного, – говорит он. Он думает, что это очень смешно, и я слышу, как он смеется, когда кладет трубку.
Я вхожу в «Сладкую воду Рэя». Это больше похоже на Уоттс, чем на Болдуин-Хиллз. Здесь прохладно и темно, особенно после высокого жаркого солнца Южной Калифорнии. Вы видели эту сцену в кино. В основном в вестернах. Незнакомец заходит в бар. Внезапная тишина. Смертоносные взгляды. В кадр попадает самый крутой парень в зале. Бармен и различные прихлебатели смотрят на него в ожидании реплики. Собирается ли он убить незнакомца прямо сейчас или сначала поиграет с ним? Конечно, они не знают, что я не настоящий китаец, я Дэвид Кэррадайн, шаолиньский монах, и я могу бить ногами быстрее, чем обычный человек может стрелять. Я Алан Лэдд, но люди зовут меня просто Шейн.
Внезапно раздается голос из глубины комнаты, за бильярдным столом:
– Эй, вы все, оставьте его в покое. Он такой же ниггер, как и мы. У него просто на лице повязка
Вполне обоснованно раздается всеобщий смех. Некоторые смеются сильнее, чем того заслуживает шутка, но они приветливы. Напряжение спадает. За меня поручились. Я схожу за черного. Я иду вглубь бара. Музыка неплохая. Старомодная, больше ритм-н-блюз, чем рэп. Она звучит из экстравагантного музыкального автомата, который проигрывает компакт-диски.
Стив сидит за столиком с четырьмя другими парнями. Троим из них около пятидесяти, четвертый парень старше: ему шестьдесят или больше, волосы почти белые. У всех есть пиво и закуски. Арахис и жареные свиные шкварки. Я сажусь. Разговор прекращается. Никто не выглядит враждебным, все просто спокойны. Молодая официантка, одетая в розово-фиолетовую лайкру с головы до ног, подходит и выпячивает широкое бедро. Старик с седыми волосами ласково поглаживает ее. Она говорит ему, что он слишком стар. Он отвечает, что проблема не в том, что он слишком стар, а в том, что у него слишком большой. Я прошу бутылку «Бада» и еще одну порцию того, что пьют все остальные. Я предлагаю двадцатку, она выхватывает ее.
– Дай человеку сдачу, – говорит Стив, – без всяких твоих игр.
– Он белый, – говорит старый мужчина мужчинам помоложе. – Почему бы нам не спросить его?
– Но это не значит, что он знает правду. Может, он вообще ничего не знает.
– Я считаю, что надо его спросить.
– Я считаю, что ты придурок.
– Этот, с белыми волосами и большой пастью – Марлон Мэйпс, – говорит Стив. – Это Рэд, Кенни и Шейверс.
– У нас тут спор. И эти идиоты не видят правды, – говорит Рэд. – Ты готов к правде, белый парень?
– Это мой друг, – говорит Стив.
– Это твой белый друг, – говорит Кенни. – Вот это правда.
– Есть места, где не важно, белый ты или черный, – говорит Стив.
– Это всегда важно, – говорит Рэд.
– Всегда, – говорит Шейверс.
– Когда, например, это не важно? – спрашивает Марлон.
– Всегда важно, – говорит Рэд. – Вот вывод.
– То-то. Черный, белый. Точно. Ты прав, ты прав.
– Хорошо, Стив. Когда, например, это не важно?
Он не может просто сказать: «Вьетнам. Во Вьетнаме это не имело значения». Потому что это имело значение. Это имело значение в отпуске. Это имело значение на базе. Это имело значение, когда играла музыка, когда нужно было набрать выпивки, когда была наркота, когда нужно было раздавать повышения, когда нужно было выполнять приказы. Это имело значение все время и каждый день. Мы оба это знали.
Но иногда это не имело значения. В патруле это не имело значения. По крайней мере, для Стива и для меня. Это не имело значения в перестрелке. Это не имело значения, когда американские военные силы объявляли, что у них есть дела, которые выходят за рамки расы.
– Это не имело значения, когда я лежал при смерти, – говорит Стив. Мне кажется, он слишком пьян, чтобы говорить. Он встает. Он вытаскивает рубашку из штанов. Он растолстел. Это не свежий морпех с острова Пэррис: голый живот торчит над штанами, виднеются шрамы двадцатилетней давности. – Нес меня, истекающего кровью. Вынес из засады на своей спине.
– Наверное, прикрывался твоей толстой задницей от пуль, – говорит Рэд.
Это ужасные слова, потому что это священная память. Все это понимают, и остальные говорят ему заткнуться. Кенни встает между Рэдом и Стивом. Появляется девушка в лайкре с пивом и джин-тоником.
– Я не был ни в каком Вьетнаме, – говорит Рэд. – Я и Мухаммед Али. Ни один вьетконговец никогда не стрелял в меня. Белые люди используют черных людей для ведения своей войны. Пушечное мясо.
– Пошел ты, Рэд, – говорит Кенни, – ты идиот. Я был во Вьетнаме. Если ты не заткнешься, я сам тебе наваляю.
– То, что вам нужно понять, – говорит Стив, – так это как это было.
– Им не нужно это слушать. Это старая история, – говорю я. Я наливаю пиво в стакан. Оно совсем не выглядит таким золотистым, как по телевизору. Оно выглядит желтым, как моча. Должно быть, дело в освещении.
– Что любили делать вьетконговцы, так это брать одного человека, раненого, в зоне поражения. Кричащего. Так лучше срабатывает. Потом, когда его приятели пытаются его найти, они отстреливают их, одного за другим. Может быть, кричат двое. У тебя есть два варианта. Ты сидишь там, слушаешь, как твой приятель кричит, и ничего не делаешь, и чувствуешь себя дерьмом, потому что твой приятель кричит, а ты ничего не делаешь. Или ты идешь и пытаешься его вытащить. Тогда ты не только умираешь, но и чувствуешь себя дураком, пока умираешь.
– Не хочу умирать, чувствуя себя дураком, – говорит Марлон. – Это добавляет унижения твоему ранению.